Выход из тени (СИ)

— Воевода! — поклонился Хун Ли, и в его раскосых глазах мелькнуло облегчение.
— Ты и ты! — я ткнул пальцем в двух на вид могучих бродников, чьи плечи напоминали дубовые брёвна. — Помогите Дюжу поставить пушки!
Потом я снова посмотрел на китайца — тот светился лучезарной улыбкой, словно солнце сквозь тучи. Видимо, до этого он пытался кого-то попросить сделать то же самое — выставить орудия и изготовить их к бою, — но его, как всегда, никто не послушал.
  
Я даже не представляю, как можно было бы подготовить пушки к бою, если бы рядом со мной не оказалось такого могучего человека, как мой воспитанник Дюж. Он заменял сразу четверых: взяв одно орудие за лафет, он, задыхаясь, открыв рот и выпучив глаза от натуги, практически в одиночку, а мы с двумя бойцами лишь немного ему помогали, вытянул пушку дулом к крепостной стене. То же самое проделали и со вторым орудием, рыча от напряжения, скользя подошвами по мокрому цементу, которым были залиты верха стен.
— Заряжена! — поняв мой безмолвный вопрос, уверенно доложил китаец.
Да, может, остальные защитники города и казались хладнокровными, но я, признаться, нервно сжимал рукоять меча. Ведь пушку, когда мы её вытягивали, не забанили, пороха не засыпали, ничего с ней толком не сделали. А теперь её дуло уже выпирало за край крепостной стены, и чтобы зарядить, нужно было снова возвращать орудие назад — а это драгоценные секунды под градом стрел.
— Молодец, Хун Ли! — искренне похвалил я китайца, хлопнув его по плечу.
Хотел было спросить его и о том, где же его славянский друг Лихун, но тут мой взгляд выцепил бравого десятника — тот, не переставая, пускал одну стрелу за другой на Первой линии обороны, его лук пел, как струна. Работал не хуже и монголов.
Взгляд выхватил и то, что там, на самой передовой, начинают погибать русские люди, а также генуэзские наёмники, ведомые Лучано. Но соотношение потерь — и того, сколько уничтожалось врагов, — было несоизмеримым. Двенадцать катапульт, которыми командовал Лепомир, не переставая били по врагу, швыряя валуны с оглушительным грохотом. Но пока мы не использовали горючую смесь — приберегали её для решающего удара. Но и такое оружие было.
А ещё на крепостной стене находились шесть катапульт, которые также отрабатывали по монголам, не давая им ни секунды передышки. Так что у них никак не получалось завести свою знаменитую «карусель» — когда степняки непрерывно обстреливали бы наши позиции, сидя в сёдлах. Постоянно прилетали камни, ломая строй, заставляя всадников метаться в панике.
Теперь же перед их фронтом было столько препятствий — поваленных деревьев, острых кольев, ям, замаскированных ветками, — что даже их пехотинцы вынуждены были поскальзываться или обходить преграды, замедляясь и теряя концентрацию.
Может, они уже лишились тысячи человек, но ордынцы не прекращали натиска. Оттаскивали своих раненых или убитых в сторону, чтобы те не мешали идти вперёд, и выгрызали у нас каждый метр земли, как голодные волки.
Я взобрался на бочонок с порохом, чтобы ещё лучше видеть, что происходит на реке. Остров молчал. Хотя по всему было видно, что самые лучшие наши катапульты могли бы уже достать передовой отряд из двух генуэзских галер.
Это хорошо, что большая часть наших наёмников не видит, что монголы прибегли также к найму. И теперь одни наёмники воевали против других — итальянцы против итальянцев, и в этом хаосе было трудно разобрать, где свои, а где чужие.
И было бы неплохо быстрее потопить те итальянские галеры, которые монголы использовали для подхода со стороны реки. План наших врагов был предельно ясен: они хотели максимально отвлечь нас наступлением со стороны береговых укреплений, чтобы высадиться на острове и занять его как господствующую высоту.
Если это случится, монгольские лучники смогут обстреливать практически беспрепятственно чуть ли не половину внутренней площади всех наших укреплений на берегу. Останется им только подтянуть сюда одну из наших же катапульт — и сжечь всё дотла, оставив лишь дымящиеся руины.
— Трск! — резкий шум трескающихся корабельных досок был для меня словно услада.
— Сработало! — выкрикнул я, и бойцы повернулись ко мне, недоумевая, чему же я радуюсь.
По всему фронту монголы уже подошли практически вплотную к нашим земляным укреплениям и, невзирая на потери, начали состязаться с нашими лучниками и арбалетчиками в меткости и скорострельности стрельбы. И проигрыш наш тут был очевиден — стрелы их были точнее, а натиск — неумолимее.
— Трубите в рог отступление! Пороховникам и камнеметчикам — подготовиться к единому выстрелу! — выкрикивал я приказы, которые тут же разносились по стене, подхваченные десятками голосов.
Были у нас сюрпризы для монголов — такие, что, как бы нам от них же и не пострадать.
При отступлении каждый отряд знал, куда ему нужно бежать: где стоит именно та лестница, к которой должен подбежать отдельный десяток или два десятка. Также были спущены канаты — по ним умелые воины могли быстро взбираться наверх, как по верёвочным лестницам.
Но были открыты и ворота. Так что отступление получилось практически моментальным — воины преодолели те двести пятьдесят-триста шагов, что разделяли две линии обороны, за рекордное время, будто сама земля толкала их в спины.
Монголы, не раздумывая, большой толпой ринулись вслед — но слаженный выстрел одновременно из всех катапульт мог показаться для них Армагеддоном. Словно бы не камни летели с неба, а рушился сам небосвод, грозя раздавить каждого, кто осмелился ступить на эту землю.
Треск на воде продолжался. Вражеские корабли шли плотным построением, где и без того мешали друг другу грести к Острову. Явно спешили. А теперь передовые корабли разламывались на глазах, натыкаясь на заострённые колья, лишь немного покрытые сверху водой, оттого и невидимые. А те корабли, что шли следом, никак не успевали развернуться или даже просто остановиться.
На их месте я отдал бы приказ никому не грести, чтобы течение отнесло в сторону ещё целые корабли, но, видимо, не сразу поняли наши враги, что произошло.
— Ну же! — кричал я, ворочая головой из стороны в сторону.
Одновременно я своим возгласом словно бы подгонял всех защитников Первой линии, чтобы они быстрее взбирались на крепостную стену. С другой же стороны я как будто бы обращался к Владимиру Юрьевичу, князю, который возглавил оборону острова:
— Пора бить из требушетов, и сразу горючей смесью! Ну же, князь! — кричал я, но вряд ли он мог меня услышать.
Зря ли мы скупили её у генуэзцев столько, сколько те могли продать? Зря ли везли в качестве драгоценного трофея из стойбища монголов?
И, наконец, шары полетели в сторону врагов. Сразу десять таких шаров отправились сжигать и людей, и корабли. Попали, может, только треть — но многие большие керамические горшки, в которых была горючая смесь, взрывались прямо в воздухе, и уже брызгами, огненными каплями, обрушивались на людей и воду.
Вода начала гореть, и этот огонь течение реки стало относить в сторону других столпившихся кораблей — тех, до которых, может, и не долетели бы огненные снаряды, у кого ещё был шанс спастись.
Пламя ширилось, охватывая борт за бортом, и вскоре вся река казалась рекой огня — монгольские воины, их союзники, с криками бросались в воду, но и там их настигал жар, а течение несло горящие обломки к следующим судам, которые к тому же и врезались друг в друга…
Я обратил внимание, что один из ратников князя начал командовать бойцами, которые загружались в две наши ладьи, стоявшие в небольшой затоке по правому рукаву Дона. Лодки покачивались на волнах, словно нетерпеливые кони перед скачкой.
  
Не смог однозначно оценить, насколько правильным будет решение отправиться по единственному «не заминированному» проходу к вражеским кораблям, чтобы там их добивать… Сердце подсказывало — риск велик. Наверное, всё-таки нужно было поберечь бойцов. И если уж так получилось, что Острову пока ничего не угрожает, разумнее было бы перенаправить силы к нам, на главную линию обороны.