Ожерелье королевы. Анж Питу
– На большом пальце? – воскликнула г-жа Дюбарри.
– Да, по тогдашней египетской моде, а я – видите? – с трудом надеваю его на мизинец.
Сняв с пальца перстень, он передал его г-же Дюбарри.
Алмаз и вправду был восхитителен – столь чистой воды и так искусно огранен, что мог стоить тридцать, а то и все сорок тысяч франков.
Обойдя стол, перстень вернулся к Калиостро, который невозмутимо надел его обратно на мизинец и сказал:
– Я вижу, вы мне не верите; с подобным роковым недоверием мне приходится бороться всю жизнь. Поплатились за это многие: Филипп Валуа – когда я советовал ему открыть Эдуарду путь к отступлению; Клеопатра – когда я предсказывал, что Антоний будет разбит; троянцы – когда по поводу деревянного коня я говорил им: «Кассандра вдохновлена свыше, послушайтесь Кассандру».
– Это невозможно! – воскликнула сквозь одолевавший ее хохот г-жа Дюбарри. – В жизни не видела, чтобы человек мог быть таким серьезным и в то же время таким забавником.
– Уверяю вас, – с поклоном ответил Калиостро, – что Ионафан был еще большим забавником, чем я. О, что это был за очаровательный товарищ! Когда Саул его убил, я чуть с ума не сошел от горя [14].
– Послушайте, граф, – вмешался герцог де Ришелье, – если вы не остановитесь, то сведете с ума беднягу Таверне: он так боится смерти, что смотрит на вас испуганными глазами, поскольку поверил в ваше бессмертие. Скажите, но только откровенно: вы бессмертны или нет?
– Вы спрашиваете, бессмертен ли я?
– Вот именно.
– Этого я не знаю, но точно могу сказать одно.
– Что же именно? – спросил Таверне, слушавший графа с более напряженным вниманием, чем остальные.
– А то, что я и вправду был свидетелем всего, о чем тут говорил, и знавал всех, о ком тут упоминал.
– Вы знали Монтекукколи?
– Как знаю вас, господин де Фаврас, и даже ближе: вас я имею честь видеть во второй или в третий раз, тогда как с этим опытным стратегом прожил в одной палатке почти год.
– И вы знали Филиппа Валуа?
– Я уже имел честь сообщить вам об этом, господин де Кондорсе. Только потом он вернулся в Париж, а я покинул Францию и вернулся в Богемию.
– А Клеопатру?
– Да, госпожа графиня, и Клеопатру. Я уже говорил, что у нее были такие же, как у вас, черные глаза и грудь, почти столь же прекрасная, как ваша.
– Но, граф, откуда вы знаете, какая у меня грудь?
– У вас она такая же, как у Клеопатры, сударыня, и в довершение всего у нее, как и у вас, или, вернее, у вас, как и у нее, слева, на уровне шестого позвонка, есть черное родимое пятнышко.
– Но вы же просто чародей, граф!
– Э нет, маркиз, – со смехом возразил маршал де Ришелье, – об этом рассказал ему я.
– А откуда это известно вам?
– Семейная тайна, – поджав губы, ответил маршал.
– Отлично, отлично, – пробормотала г-жа Дюбарри. – Ей-богу, маршал, когда идешь к вам, нужно накладывать двойной слой румян. – И, повернувшись к Калиостро, добавила: – Значит, сударь, вы владеете секретом молодости, потому что для своих трех-четырех тысяч лет выглядите едва ли на сорок.
– Да, сударыня, у меня есть секрет молодости.
– Омолодите же меня в таком случае!
– Вам, сударыня, это ни к чему: чудо уже свершилось. Ведь человеку столько лет, на сколько он выглядит, а вам не дашь и тридцати.
– Это лишь учтивость с вашей стороны.
– Нет, сударыня, так оно и есть.
– Но объясните же!
– Нет ничего проще. Вы уже подверглись омоложению.
– Каким это образом?
– Вы приняли мой эликсир.
– Я?
– Вы, графиня, вы. Неужели вы забыли?
– О, это что-то новенькое!
– Графиня, помните некий дом на улице Сен-Клод? Помните, как вы пришли в этот дом по одному делу, касавшемуся господина де Сартина? [15] Помните об услуге, которую вы оказали моему приятелю по имени Жозеф Бальзамо? Помните, как он вручил вам флакон эликсира и велел принимать каждое утро по три капли? Помните, что вы так и поступали вплоть до прошлого года, когда содержимое флакона кончилось? Если вы забыли все это, графиня, то, право же, речь может идти уже не о скверной памяти, а о неблагодарности.
– Ах, господин де Калиостро, вы говорите такие вещи…
– Какие известны лишь вам одной, я это знаю. Но стоит ли быть чародеем, если не знать секретов своих ближних?
– Однако у Жозефа Бальзамо тоже был рецепт этого волшебного эликсира?
– Нет, сударыня, но, поскольку он был одним из моих лучших друзей, я дал ему несколько флаконов.
– И у него сколько-нибудь еще осталось?
– Этого я не знаю. Уже три года, как бедняга Бальзамо пропал. Последний раз я видел его в Америке, на берегах Огайо, он тогда отправлялся в экспедицию в Скалистые горы. Позднее до меня доходили слухи о его гибели.
– Послушайте-ка, граф, – вскричал маршал, – полно вам любезничать! Выкладывайте, граф, вашу тайну!
– Но только без шуток, сударь, – попросил граф Хага.
– Я вполне серьезен, государь, о, прошу прощения, я хотел сказать «господин граф», – ответил Калиостро и поклонился, давая понять, что это просто обмолвка.
– Значит, – продолжал маршал, – графиня недостаточно стара, чтобы подвергнуться омоложению?
– По совести говоря, нет.
– Тогда вот вам другой пациент, мой друг Таверне. Что скажете? Не правда ли, он похож на современника Понтия Пилата? Но быть может, он, напротив, слишком стар?
– Отнюдь, – ответил Калиостро, взглянув на барона.
– Ах, дорогой граф, если вы его омолодите, я объявлю вас учеником Медеи! [16] – воскликнул Ришелье.
– Вы действительно этого хотите? – спросил Калиостро, обращаясь к хозяину дома и обводя глазами собравшихся.
Все в знак согласия кивнули.
– И вы тоже, господин де Таверне?
– Да я-то в первую очередь, черт возьми! – вздохнул барон.
– Что ж, это несложно, – бросил Калиостро и извлек из кармана восьмиугольную бутылочку.
Затем, взяв чистый хрустальный бокал, он нацедил в него несколько капель из бутылочки.
После этого он долил бокал до половины ледяным шампанским и протянул его барону.
Присутствующие, разинув рты, следили за каждым его движением.
Барон взял бокал, поднес к губам, но в последний миг заколебался.
Увидев его сомнения, присутствующие так громко расхохотались, что Калиостро вышел из терпения:
– Поторопитесь, барон, или жидкость, каждая капля которой стоит сотню луидоров, пропадет.
– Вот дьявол, это вам не токайское! – попытался пошутить Ришелье.
– Значит, нужно пить? – чуть не дрожа, спросил барон.
– Или отдать бокал другому, сударь, чтобы эликсир хоть кому-то оказал пользу.
– Давай, – предложил герцог де Ришелье и протянул руку.
Барон понюхал содержимое бокала и, ободренный животворным бальзамическим ароматом и приятным розовым цветом, в который окрасили шампанское несколько капель эликсира, одним глотком выпил волшебную влагу.
В тот же миг ему почудилось, что по его телу пробежала дрожь, которая заставила старую, медлительную кровь, дремавшую у него в венах от головы до ног, прихлынуть к коже. Морщины расправились, глаза, полуприкрытые дряблыми веками, непроизвольно распахнулись. Зрачки заблестели и расширились, дрожь в руках исчезла, движения их стали уверенными, голос сделался тверже, колени, к которым вернулась былая подвижность, распрямились, поясница расправилась. Казалось, что удивительная жидкость, разлившись по телу, влила в него новую жизнь.
В комнате раздался крик изумления и, главное, восхищения. Таверне, который жевал до этого лишь деснами, вдруг почувствовал голод. Проворно схватив тарелку и нож, он положил себе рагу, что стояло слева от него, и принялся с хрустом перемалывать косточки куропатки, приговаривая, что зубы у него – вновь как у двадцатилетнего.