Ожерелье королевы. Анж Питу

– Замолчите! Замолчите, отец! – глухо отозвался Филипп. – Я не могу трижды проткнуть вас шпагой за это тройное кощунство, но, клянусь вам, я проткну себя, немедленно и безжалостно.
Таверне отступил назад, сделал пируэт, какие любил выделывать тридцатилетний Ришелье, и, помахав в воздухе муфтой, проговорил:
– Ну и глуп же этот парень! Рысак оказался ослом, орел – гусем, петух – каплуном. Спокойной ночи, ты меня порадовал. Я-то думал, что по старости могу претендовать лишь на роль Кассандра, а я, оказывается, – Валер, Адонис, Аполлон [44].
  
И старик снова крутанулся на каблуках.
Филипп помрачнел и остановил отца на середине пируэта.
– Вы сказали все это в шутку, не правда ли, отец? – заговорил он. – Ведь столь благородный дворянин, как вы, не станет распространять клевету, измышленную врагами не только о женщине и о королеве, но и о самой королевской власти.
– Он еще сомневается! Вот тупица! – вскричал барон.
– Стало быть, вы сказали бы это и перед лицом Господа?
– Так оно и есть.
– Господа, к которому вас приближает каждый прожитый день?
Филипп продолжил разговор, только что прерванный им самим с таким презрением, – со стороны барона это был успех, и старик подошел к сыну.
– Мне кажется, – заметил он, – что я еще хоть немного, но дворянин, сударь, и поэтому не лгу… иногда.
Это «иногда» было смехотворно, но Филипп не засмеялся.
– Значит, вы полагаете, у королевы есть любовники? – осведомился он.
– Это не новость.
– Те, кого вы назвали?
– Есть и другие. Откуда мне знать? Расспросите в городе и при дворе. Нужно вернуться из Америки, чтобы не знать, о чем все говорят.
– Кто говорит? Гнусные памфлетисты?
– Не причисляете ли вы и меня, случаем, к газетчикам?
– Нет, и очень плохо, что такие люди, как вы, повторяют подобные низости, которые без этого сами растаяли бы без следа, словно ядовитые испарения, затмевающие порою яркое солнце. А вы и вам подобные, повторяя клевету, продлеваете срок ее жизни. О сударь, будьте же благочестивы, не повторяйте подобные мерзости!
– И тем не менее я стою на своем.
– Но почему же? – топнув ногой, вскричал молодой человек.
– Да потому, – отвечал старик, схватив сына за руку и глядя ему в лицо с демонической усмешкой, – что хочу доказать тебе, что я был прав, когда говорил: «Филипп, королева оборачивается, Филипп, королева ищет, Филипп, королева жаждет, беги же, Филипп, королева ждет!»
– Силы небесные! – закрыв лицо руками, вскричал Филипп. – Замолчите, отец, вы сводите меня с ума!
– Ей-богу, Филипп, я тебя не понимаю, – отозвался старик. – Разве любить – это преступление? Это просто-напросто значит иметь сердце, а разве в глазах этой женщины, в ее голосе, в ее поведении не чувствуется, какое у нее сердце? Говорю тебе, она любит, любит, но ведь ты – философ, пуританин, квакер, ты – человек из Америки и никого не любишь. Что ж, пусть она смотрит, оборачивается, ждет; оскорбляй же ее, презирай, отталкивай, Филипп, то есть Иосиф де Таверне! [45]
С убийственной иронией произнеся эти слова и видя произведенный им эффект, старик счел за нужное удалиться, словно искуситель, впервые намекнувший человеку на возможность совершить преступление.
Филипп остался один. Сердце его сжималось, в голове царил сумбур. Он даже не заметил, что уже полчаса не двигается с места и что королева, сделав круг по льду пруда, вернулась, смотрит на него и кричит, окруженная кортежем:
– Вы хорошо отдохнули, господин де Таверне? Идите же сюда, только вы умеете катать королеву по-королевски. Посторонитесь, господа.
Ничего не замечая вокруг, потрясенный и хмельной от радости Филипп подбежал к ней.
Он положил ладони на спинку саней и почувствовал, что пылает: королева беспечно откинулась назад, и волосы ее прикоснулись к пальцам офицера.
 
Глава XI
 
«Сюфрен»
 
Вопреки обычаям двора, Людовик XVI и граф д’Артуа хранили полное молчание.
Никто не знал, в котором часу и как должен прибыть г-н де Сюфрен.
На вечер король назначил игру.
В семь вечера он вышел вместе со всей августейшей семьей.
Королева появилась, держа за руку свою старшую семилетнюю дочь.
Собрание было многолюдным и блестящим.
Пока шли приготовления и все занимали места, граф д’Артуа тихонько подошел к королеве и сказал:
– Сестрица, посмотрите хорошенько вокруг.
– Ну, смотрю.
– И что вы видите?
Королева обвела глазами зал, вглядываясь в скопления придворных, проникая взором в незаполненные его места: всюду друзья, всюду люди, готовые служить, и среди них Андреа с братом.
– Вижу приятные лица, главным образом – друзей.
– Не смотрите на тех, кто здесь, сестрица, взгляните-ка лучше, кого нет.
– Вот это верно! – вскричала королева.
Граф д’Артуа рассмеялся.
– Опять его нет, – продолжала королева. – Неужто он так и будет от меня бегать?
– Нет, – ответил граф д’Артуа, – просто шутка продолжается. Наш братец отправился встречать байи де Сюфрена к заставе.
– Если так, то я не понимаю, чему вы смеетесь, братец мой.
– Не понимаете?
– Конечно нет. Ведь если наш братец ждет байи де Сюфрена у заставы, значит он хитрее нас: он увидит его первым и, следовательно, поздравит с возвращением раньше всех.
– Да полно вам, сестрица, – улыбнувшись, ответил молодой принц. – Слишком уж вы низкого мнения о нашей с вами дипломатии. Граф Прованский отправился встречать командора к заставе Фонтенбло, это верно, однако наш человек поджидает его на почтовой станции в Вильжюире.
– Да ну?
– И в результате, – продолжал граф д’Артуа, – наш сеньор так и будет торчать в одиночестве у заставы, а господин де Сюфрен по приказу короля минует Париж и направится прямиком в Версаль, где поджидаем его мы.
– Прекрасно придумано!
– Неплохо, я собою доволен. Можете играть спокойно, сестрица.
В зале для игры собралось человек сто самых высокопоставленных особ: Конде, Пантьевр, де ла Гремуйль, принцессы крови.
Однако то, что граф д’Артуа рассмешил королеву, заметил один король и, чтобы показать себя тоже участником заговора, послал им полный скрытого значения взгляд.
Как мы уже говорили, новость о прибытии командора де Сюфрена осталась в тайне, и тем не менее над головами собравшихся витало что-то вроде предчувствия.
Каждый ощущал, что нечто тайное вскоре станет явным, что вот-вот обнаружится какая-то новость. Предвкушение чего-то захватило всех обитателей этого мирка, где любое малейшее событие приобретало значительность, стоило только властелину неодобрительно нахмуриться или растянуть губы в улыбке.
Король, имевший обыкновение делать ставку не более одного шестиливрового экю, чтобы умерить азарт принцев и придворных вельмож, не обратил внимания на то, что на этот раз выложил на стол все золото, которое у него было при себе.
Заметив это, королева решила отвлечь внимание присутствующих и с напускным жаром принялась за игру.
Филипп, тоже приглашенный к столу и сидевший напротив сестры, полностью отдался во власть небывалого, ошеломляющего ощущения, которое вызвала в нем эта неожиданная милость.
Тем не менее он все время мысленно возвращался к словам отца. Филипп спрашивал себя: быть может, отец, на памяти которого было несколько фаворитов, лучше его разбирается во временах и нравах?
  
Он недоумевал: а вдруг его пуританство, следствие чуть ли не религиозного обожания, – просто нелепость, которую он вывез из дальних стран?
Неужто королева, такая поэтичная, прекрасная и добрая к нему, – просто бездушная кокетка, желающая лишь присовокупить к своим воспоминаниям еще одну разбуженную ею страсть и напоминающая тем самым энтомолога, что помещает себе под стекло еще одно насекомое или бабочку, ничуть не заботясь о муках создания, сердце которого проткнуто булавкой.