Ожерелье королевы. Анж Питу

Граф д’Артуа в знак согласия кивнул.
– Знаете, граф, – продолжала королева, – нас с ним связывают весьма тесные узы.
– Весьма тесные узы, сестрица? О, расскажите, прошу вас.
– Господин де Таверне был первым французом, которого я увидела по прибытии во Францию, а я искренне обещала себе сделать счастливым первого француза, которого встречу.
Филипп почувствовал, как лицо его заливается краской. Он кусал губы, чтобы оставаться невозмутимым.
  
Андреа взглянула на него и опустила голову.
Марию-Антуанетту удивил взгляд, которым обменялись брат с сестрою, но откуда ей было догадаться, сколько скрытого горя таилось в этом взгляде!
Мария-Антуанетта ничего не знала о событиях, которые были предметом первой части этой истории.
Явную печаль, которую королева заметила во взгляде Филиппа, она приписала иной причине. В 1774 году в дофину влюбилось столько людей, что почему бы и г-ну де Таверне было не подвергнуться этому охватившему французов поветрию страсти к дочери Марии Терезии?
Никаких причин считать подобное предположение невероятным не было, это подтверждало и зеркало, отразившее прекрасную королеву и супругу, бывшую когда-то очаровательной девушкой.
Поэтому Мария-Антуанетта и отнесла вздох Филиппа на счет какого-нибудь признания в этом роде, сделанного братом сестре. Королева улыбнулась брату и обласкала сестру самым любезным взглядом: она не вполне догадалась обо всем, но и не совсем ошиблась, а в подобном невинном кокетстве нет вреда. Королева всегда оставалась женщиной и гордилась тем, что вызывала любовь. Некоторые люди всегда стремятся завоевать симпатии окружающих, причем это не самые лишенные благородства люди на свете.
Но увы! Придет миг, бедная королева, когда эту улыбку, за которую тебя упрекают те, кто любит, ты будешь слать тем, кто тебя разлюбит.
Пока королева советовалась с Андреа относительно отделки охотничьего наряда, граф д’Артуа подошел к Филиппу.
– А что, – полюбопытствовал он, – господин Вашингтон и вправду дельный генерал?
– Это великий человек, ваше высочество.
– А как там показали себя французы?
– Так, что англичанам пришлось несладко.
– Ну ладно. Вы поборник новых идей, мой дорогой господин Филипп де Таверне, но скажите, приходилось ли вам задумываться над одной вещью?
– Какой, ваше высочество? Должен признаться, что там, на траве военных лагерей, среди саванн и на берегах Великих озер, у меня было время поразмыслить много над чем.
– Задумывались ли вы над тем, что, ведя в Америке войну, вы вели ее не против индейцев или англичан?
– Тогда против кого же, ваше высочество?
– Против самих себя.
– Да, ваше высочество, не стану лгать, это вполне вероятно.
– Так вы признаете?..
– Я признаю, что у события, благодаря которому была спасена монархия, могут быть скверные последствия.
– Да, и притом смертельные для тех, кто по счастливой случайности уцелел. Потому-то я, не в пример прочим, полагаю, что победы господина Вашингтона и маркиза де Лафайета не такая уж удача. Я утверждаю это из эгоизма, но – уж поверьте! – не только из собственного эгоизма.
– Понимаю, ваше высочество.
– А знаете, почему я стану поддерживать вас изо всех сил?
– Какова бы ни была причина этого, я чрезвычайно признателен вашему королевскому высочеству.
– А потому, дорогой мой господин де Таверне, что вы не из тех, кому трубят славу на каждом перекрестке, вы честно несли свою службу, но фанфары вас не привлекают. В Париже вас не знают, поэтому я вас и люблю, но только… ах, господин де Таверне, но только я эгоист, понимаете ли.
Принц с улыбкой поцеловал руку королевы, поклонился Андреа приветливо и с большим почтением, нежели обычно кланялся дамам, отворил дверь и исчез.
Королева, резко прервав разговор, который вела с Андреа, повернулась к Филиппу и спросила:
– Вы уже виделись с отцом, сударь?
– Идя сюда, я встретился с ним у вас в прихожей – сестра предупредила его.
– Но почему же вы не повидались с ним раньше?
– Я послал к нему своего слугу, сударыня, с моими скудными пожитками, но господин де Таверне отправил мальчишку назад и передал через него, чтобы я сначала явился к королю или к вашему величеству.
– И вы послушались?
– С радостью, государыня: таким образом я смог обнять сестру.
– Какая чудная погода! – вдруг радостно вскричала королева. – Госпожа де Мизери, завтра лед растает, велите сейчас же закладывать сани.
Первая камеристка вышла, чтобы сделать необходимые распоряжения.
– И мой шоколад сюда! – крикнула ей вдогонку королева.
– Ваше величество не будет завтракать? – спросила г-жа де Мизери. – Ох, а вчера ваше величество не поужинали.
– Вот тут вы ошибаетесь, моя дорогая Мизери, вчера мы отужинали, спросите у мадемуазель де Таверне.
– И превосходно, – подтвердила Андреа.
– Но это не помешает мне выпить шоколад, – добавила королева. – Скорее, скорее, милая Мизери, я хочу на солнце: на Швейцарском пруду, должно быть, много народа.
– Ваше величество решили покататься на коньках? – спросил Филипп.
– Ах, вы будете смеяться над нами, господин американец, – воскликнула королева. – Вы же преодолевали громадные озера, в которых больше лье, чем в нашем пруду шагов.
– Сударыня, – отозвался Филипп, – здесь холод и расстояния вас забавляют, а там они убивают.
– А, вот и шоколад. Андреа, возьмите чашечку тоже.
Андреа зарделась от удовольствия и поклонилась.
– Вот видите, господин де Таверне, я все та же, этикет внушает мне такой же ужас, как и прежде. А вы, господин Филипп, изменились с тех пор?
Эти слова проникли в самое сердце молодого человека: своими сожалениями женщины часто ранят, словно кинжалом, тех, кому они небезразличны.
– Нет, государыня, – отрывисто ответил он, – я не изменился, по крайней мере в душе.
– Ну, раз душа у вас осталась та же, – игриво сказала королева, – а была она доброй, мы вознаградим вас за это по-своему. Госпожа де Мизери, чашку для господина де Таверне.
– О ваше величество, – взволнованно воскликнул Филипп, – это такая честь для бедного безвестного солдата, вроде меня…
– Вы старый друг, и все тут, – ответила королева. – Сегодня в голову мне ударили все ароматы юности, сегодня я свободна, счастлива, горда и сумасбродна!.. Сегодняшний день напомнил о моих первых проделках в милом Трианоне, о наших с Андреа шалостях. Ах, мои розы, земляника, вербена, мои птицы, которых я старалась запомнить, гуляя по саду, мои милые садовники, чьи добрые лица всегда означали появление нового цветка или вкусного плода, господин де Жюсье и этот оригинал Руссо, которого уже нет в живых! Сегодня… Говорю вам, сегодняшний день сводит меня с ума! Но что с вами, Андреа, почему вы так покраснели? А что с вами, господин Филипп, вы так бледны?
На лицах брата и сестры и в самом деле отразилась боль, причиненная жестокими воспоминаниями.
Однако с первыми же словами королевы они призвали на помощь все свое мужество.
– Я обожгла себе нёбо, – ответила Андреа, – простите меня, государыня.
– А я, государыня, – объяснил Филипп, – никак не могу привыкнуть к мысли, что ваше величество оказали мне честь, словно знатному сеньору.
– Ну полно, полно, – перебила Мария-Антуанетта, сама наливая шоколад в чашку Филиппа, – вы же солдат, и, следовательно, к огню вам не привыкать. Проявите поэтому доблесть и обжигайтесь шоколадом, мне ждать некогда.
  
И королева расхохоталась. Однако Филипп воспринял все совершенно серьезно, словно деревенский житель, с тою лишь разницей, что он сделал из героизма то, что тот сделал бы от смущения.
Это не укрылось от взгляда королевы, и она захохотала пуще прежнего.
– У вас замечательный характер, – заметила она.
С этими словами королева встала.