Ожерелье королевы. Анж Питу
Слова эти явно произвели сильное действие на того, кому предназначались.
– Вы знаете, – изменившимся голосом проговорил король, – что я всегда искренен и всегда признаю свои заблуждения. Поэтому извольте доказать, сударыня, что вы были правы, когда уехали из Версаля на санях с кем-то из своих приближенных. Эта шальная толпа только компрометирует вас в трудных обстоятельствах, в которых нам приходится жить. Извольте доказать, что вы были правы, когда исчезли вместе с ними в Париже, словно маски на балу, и снова появились лишь ночью, постыдно поздно, когда даже моя лампа уже погасла и все вокруг спали. Вы упомянули тут об уважении к браку, о величии трона и о своем материнстве. Но разве супруга, королева и мать так поступает?
– Я отвечу вам в нескольких словах, государь, но предупреждаю, что сделаю это с еще большим презрением, нежели прежде, поскольку некоторые пункты вашего обвинения ничего, кроме презрения, не достойны. Я уехала из Версаля на санях, чтобы как можно скорее добраться до Парижа, вместе с мадемуазель де Таверне, репутация у которой при дворе, слава богу, самая незапятнанная. Я отправилась в Париж, чтобы самой убедиться, что король Франции, отец многочисленного семейства, король-философ, моральный оплот всех людей с чистой совестью, дававший пропитание бедным иностранцам, обогревавший нищих и снискавший любовь народа своей благотворительностью, позволяет умирать с голоду, пребывать в забвении и подвергаться угрозам нищеты и порока человеку его рода, монаршего рода, потомку одного из королей, правивших Францией.
– Я? – в изумлении воскликнул король.
– Я поднялась на какой-то чердак и увидела там правнучку великого государя, сидящую без огня, света и денег. Я дала сто луидоров этой жертве забвения, жертве королевского небрежения. А так как я задержалась, размышляя о ничтожестве нашего величия – я ведь тоже иногда философствую, – и так как сильно подмораживало, а в подобный мороз лошади идут скверно, особенно лошади наемного экипажа…
– Наемного экипажа? – вскричал король. – Как! Вы возвратились в наемном экипаже?
– Да, государь, на извозчике номер сто семь.
– Ну и ну, – пробормотал король, положив правую ногу на левую и покачивая ею, что было у него признаком крайнего раздражения. – В наемном экипаже!
– Вот именно. Мне повезло, что хоть его-то удалось найти, – ответила королева.
– Сударыня, – перебил король, – вы поступили правильно, вы всегда полны добрых намерений, которые возникают у вас, быть может, слишком легко, однако очень уж вы пылки в своем благородстве.
– Благодарю вас, государь, – с насмешкой в голосе ответила королева.
– Вы же понимаете, – продолжал король, – я не подозреваю вас ни в чем скверном или постыдном, мне лишь не понравился ваш поступок, слишком рискованный для королевы. Вы, как обычно, сделали добро, но, делая добро другим, навредили себе. Вот в чем я вас упрекаю. Теперь я хочу извлечь из забвения потомка королей, хочу озаботиться его судьбой. Я готов; назовите мне имя этого несчастного, и мои благодеяния не заставят себя ждать.
– Я думаю, имя Валуа, государь, достаточно прославлено, чтобы вы смогли его вспомнить.
– Вот оно что! – расхохотался Людовик XVI. – Теперь я знаю, кем вы так озабочены. Речь идет о крошке Валуа, не так ли? О графине… Погодите-ка…
– О графине де Ламотт.
– Правильно, де Ламотт. У нее муж в тяжелой кавалерии, не так ли?
– Да, государь.
– А жена у него – интриганка. О, не сердитесь, ведь она готова перевернуть все вверх дном: донимает министров, изводит моих тетушек, засыпает меня самого прошениями, просьбами, генеалогическими доказательствами.
– Но это лишь говорит о том, государь, что до сих пор все ее обращения оставались втуне.
– Этого я не отрицаю.
– А как на самом деле: она Валуа или нет?
– Думаю, что да.
– Тогда ей нужно дать пенсию. Приличную пенсию для нее, полк для ее мужа, какое-то положение – они в конце концов отпрыски королевского рода.
– Полегче, сударыня, полегче. Какая же вы, право слово, быстрая! Крошка Валуа повыдергивает у меня достаточно перьев и без вашей помощи, ей палец в рот не клади!
– О, за вас, государь, я не боюсь: перья у вас держатся крепко.
– Приличная пенсия, господи помилуй! Как это у вас все скоро, сударыня! А вам известно, как сильно нынешняя зима опустошила мою казну? Полк для этого офицеришки, который, не будь дурак, женился на Валуа! А у меня, сударыня, не осталось больше полков даже для тех, кто готов заплатить или заслужил. Положение, достойное королей, их предков, для этих попрошаек? Полноте! Да у нас самих положение хуже, чем у каких-нибудь незнатных богачей. Герцог Орлеанский отправил своих лошадей и мулов в Англию на продажу и заколотил две трети своего дома. Я сам отменил свою охоту на волков. Господин де Сен-Жермен заставил меня урезать королевскую гвардию. Мы все, от мала до велика, терпим лишения, дорогая моя.
– Но, государь, не могут же Валуа умирать с голоду!
– Но разве вы не сказали мне сами, что дали ей сто луидоров?
– Это же просто милостыня!
– Зато королевская.
– Тогда дайте и вы ей столько же.
– Воздержусь. Того, что вы дали, хватит для нас двоих.
– Ну, тогда хотя бы небольшую пенсию.
– Никаких пенсий, ничего постоянного. Эти люди и так выклянчат у вас предостаточно, они из породы грызунов. Если у меня возникнет желание дать им что-нибудь, я дам просто так, безо всяких обязательств на будущее. Словом, я дам им, когда у меня появятся лишние деньги. Эта крошка Валуа… Ей-богу, я могу вам порассказать о ней такого… Ваше доброе сердечко попалось в западню, моя милая Антуанетта. Я прошу за это у него прощения.
С этими словами Людовик протянул руку королеве, которая, повинуясь первому побуждению, поднесла ее к губам.
Однако она тут же ее оттолкнула и сказала:
– Вы ко мне недостаточно добры. Я на вас сердита.
– Вы на меня сердиты? Но ведь я… я…
– Вот-вот, еще скажите, что вы на меня не сердитесь – вы, заперевший передо мною двери Версаля, вы, явившийся ко мне в прихожую в половине седьмого утра, вы, который вломился сюда, яростно вращая глазами!
Король засмеялся:
– Нет, я на вас не сержусь.
– Не сердитесь – и ладно.
– А что вы мне дадите, если я докажу вам, что, даже входя сюда, я уже не сердился?
– Посмотрим сначала на ваши доказательства.
– О, это нетрудно, – отозвался король, – доказательство у меня в кармане.
– Вот как? – с любопытством воскликнула королева, садясь в постели. – Вы хотите что-нибудь мне подарить? О, вы в самом деле весьма любезны, но зарубите себе на носу: я не поверю вам, если вы не представите свое доказательство сейчас же. И никаких уверток! Держу пари, что вы лишь пообещаете что-нибудь!
Услышав такое, король с доброй улыбкой на устах принялся шарить по карманам с неторопливостью, которая лишь разжигает вожделение, заставляя ребенка нетерпеливо переступать ногами в ожидании игрушки, зверя – лакомства, а женщину – подарка. Наконец он извлек из кармана красный сафьяновый футляр с выдавленным на крышке великолепным золотым узором.
– Драгоценности? – воскликнула королева. – Ну-ка, посмотрим.
Король положил футляр на постель.
Королева поспешно схватила его.
Едва открыв футляр, она вскричала в восторге и восхищении:
– О боже, как это прекрасно! Как прекрасно!
Король почувствовал, как по его сердцу пробежала радостная дрожь.
– Вы находите? – спросил он.
Ответить королева была не в силах, она задыхалась.
Дрожащей рукой она достала из футляра ожерелье из бриллиантов – таких крупных, чистых, искрящихся и так умело подобранных, что ей показалось, будто меж пальцев у нее струится огненный поток.
Ожерелье извивалось, словно змея, вместо чешуек у которой были молнии.
– Великолепно! – обретя наконец дар речи, пролепетала королева. – Великолепно! – повторила она, и глаза ее заблестели, то ли от близости столь чудных бриллиантов, то ли от сознания, что ни у одной в мире женщины нет такого ожерелья.