Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения

 
Портрет графини Е. П. Шуваловой. Художник Ж.-Б. Грёз. Конец 1770-х гг.
 
 
Портрет княгини Н. П. Голициной. Художник А. Рослин. 1777 г.
   
Россияне, надолго оседавшие в столице Франции, устраивали и собственные салоны. В середине 1770-х годов вниманием изысканной публики пользовался дом Строгановых в Сен-Жерменском предместье. Граф Александр Сергеевич Строганов и его супруга Екатерина Петровна жили широко, устраивали у себя музыкальные вечера и тратили огромные средства на роскошные ужины, куда стекались соотечественники, иностранцы, и — что немаловажно! — сами французы. Салон графини Екатерины Петровны Шуваловой, действовавший в конце 1770-х — начале 1780-х годов, был не столь успешен: там собирались в основном «русские парижане» и немногие иностранцы (барон Гримм, саксонский посланник граф Сальмур, камергер курфюрста Саксонского барон Шёнфельд). А вот спесивый столичный бомонд держал в отношениях с Шуваловыми дистанцию: госпожа дю Деффан принимала русскую графиню у себя, но сама из принципа к ней не ездила, считая ее женщиной «без чувства и вкуса». Примеру дю Деффан следовали и остальные светские львицы Парижа. Репутация Шуваловых страдала и от поведения графа Андрея Петровича: он был не только поэтом и корреспондентом Вольтера, но и известным распутником, тратившим огромные деньги на парижских актрис и танцовщиц. Впрочем, А. П. Шувалов в этом отношении был не слишком оригинален: уже упоминавшийся посланник С. В. Салтыков фигурировал в секретных докладах парижской полиции как разносчик венерических болезней. С середины 1780-х годов и до революции в доме № 6 на улице Сен-Флорантен действовал салон княгини Натальи Петровны Голицыной, увековеченной А. С Пушкиным в образе «пиковой дамы», но он заполнялся, главным образом, соотечественниками.
Учащиеся
За систематическим образованием в Париж во второй половине XVIII столетия россияне ездили не часто. Хотя Парижский университет являлся одним из старейших в Европе, русские студенты в его стенах были большой редкостью: отечественная профессура настороженно относилась к учебным заведениям с сильными католическими традициями и, отправляя своих питомцев доучиваться в Европу, отдавала предпочтение Лейдену, Страсбургу, Гёттингену, Оксфорду или Кембриджу. Конечно, оказавшись там, россияне испытывали соблазн посетить Париж, но позволить себе это могли только те, кто учился за границей на собственные средства — казеннокоштные студенты не располагали свободой передвижения, да и денег на путешествия у них не было. Тем не менее наиболее настойчивым это удавалось. Так, семь месяцев, с октября 1758 по май 1759 г. провел в столице Франции пенсионер Петербургской академии наук, питомец Лейденского университета Константин Иванович Щепин. Блестяще защитив в Германии диссертацию, новоиспеченный доктор медицины получил указание вернуться на родину, но каким-то образом раздобыл средства, уехал в Англию, а оттуда отправился в Париж, где употребил свое время на «слушание разных публичных коллегий», «испытание ученых обрядов», «осмотр садов и публичных библиотек», «посещение людей ученых» и «хождение в гошпитали», больницы и аптеки. «Стараюсь о всем, что или Отечеству может пользу принести или науку мою умножить, и стараюсь с успехом», — докладывал он своему начальству. Сумел добраться до Парижа и окончить там «анатомические и все прочие медические коллежии» еще один пенсионер Академии наук, также закончивший Лейденский университет, — анатом Алексей Протасьевич Протасов, ставший впоследствии академиком. Но все же Щепин и Протасов — исключения. Они побывали в столице Франции только благодаря личной настойчивости: ведь Академия наук редко отправляла туда пенсионеров по собственной инициативе. В протоколах заседаний академической конференции обнаружился лишь один пример: в 1781 г. некий «воспитанник Воробьев» обучался в Париже у профессора Менье «изготовлению математических инструментов».
 
Двор Медицинской школы Парижского университета. Рисунок Н. Рансонета. 1788 г.
 
Исключением являлся и Федор Васильевич Каржавин. Выходец из старообрядческой семьи, сын торговца, Каржавин попал в Париж в очень юном возрасте и только благодаря предприимчивым родственникам. Сначала, скорее всего в 1746 г., там обосновался его дядя, Ерофей Никитич — он нелегально проник во Францию через Польшу, чтобы осуществить страстную мечту об учебе в Сорбонне. А в 1752 г. отец вывез семилетнего Федора за границу и в Лондоне передал брату с настойчивой просьбой: «Робенка <…> всеми мерами, сколько возможно, обучать». До Парижа они добрались в марте 1753 г. В начале 1756 г. по поступившему из Лондона доносу соотечественника Тайная экспедиция возбудила дело «Об отлучившихся самовольно из России в Париж московском жителе Ерофее Каржавине с племянником его Федором», которое растянулось на несколько лет. Тем временем при поддержке одного из парижских книготорговцев, принявшего десятилетнего мальчика на свое попечение, Федор получал образование в Сорбонне — сначала в коллеже Лизьё, где «аттестовался постоянно первым», затем в коллеже Бове. Дядюшка, завязавший знакомства в научных кругах, свел любознательного племянника с учеными, в том числе с астрономом Жозефом Никола Делилем и географом Филиппом Бюашем. В 1760 г. следствие против Каржавиных было закрыто: приняв во внимание то, что Ерофей решился на столь дерзкий шаг лишь «по склонности к наукам и все время отлучения <…> употребил в прилежном обучении оных», императрица Елизавета Петровна даровала беглецу «всемилостивейшее прощение». Дядя вернулся в Россию и получил должность, а пятнадцатилетний племянник был оставлен в Париже «при министре до окончания наук». Д. М. Голицын докладывал о подопечном: «Из сего молодого человека может быть со временем искусный профессор». В 1761 г. Федор Каржавин был помещен опекуном в пансион профессора греческого языка Жана Вовилье, где изрядно скучал. В письмах родным он признавался: «Изучаю я только философию в коллеже и это все. Свободные дни провожу я большею частию дома <…>. А между тем с дядюшкой видел я все, что было примечательного в Париже, осматривал публичные библиотеки и кабинеты ученых». Жажда знаний подталкивала к действиям, и Каржавин, уже окончив коллеж в 1763 г. и освободившись от опеки, продолжал посещать лекции в Сорбонне, где совершенствовался во французском, итальянском, греческом и латинском языках. Несмотря на небольшой пенсион Коллегии иностранных дел, житье у молодого человека было скудное. Он жаловался отцу: «Чтобы оплатить долги, в этом году продал я все вплоть до постели, а сам спал в течение трех месяцев на соломе». Но, вопреки нужде, именно в Париже Каржавин начал собирать библиотеку, которая стала одной из лучших книжных коллекций России. В Париже судьба свела его с молодым архитектором В. И. Баженовым, дружбу с которым он сохранил на всю жизнь. Лишь в январе 1765 г. Екатерина II приказала Д. А. Голицыну отправить Федора на родину, поскольку он «оконча свои науки, не может впредь в праздности и бесполезно там жить», а «за незнанием российского языка» употреблять двадцатилетнего студента в делах миссии было невозможно.
  
 
Бюст Д. А. Голицына. Скульптор М. А. Колло. 1766 г. (Собрание С. и Т. Подстаницких. Фото Е. Германа)
 
Впрочем, в России имелось учебное заведение, которое в те времена регулярно посылало своих питомцев в Париж — Санкт-Петербургская академия художеств. Большинство ее выпускников были людьми скромного происхождения. Но отбор производился не по социальному статусу, а по успехам на избранном поприще: направления в Париж — в Королевскую академию живописи и скульптуры и в Королевскую академию архитектуры — удостаивались те, кто заканчивал курс в Петербурге с золотой медалью. Ехали они за казенный счет и, находясь за границей, получали «пенсион» — 350 рублей в год, что примерно соответствовало 2100 французским ливрам. Этих денег едва хватало на снимаемое вскладчину скромное жилище и пропитание. А ведь надо было еще приобретать одежду, чтобы прилично выглядеть, надо было покупать книги, не говоря о карандашах, кистях и прочих орудиях творчества! Молодые люди жаловались на постоянную нехватку средств, однако даже в этих стесненных обстоятельствах учеба в Париже (а затем и в Риме) раскрывала перед ними широкие возможности для совершенствования своих талантов. Не случайно в списке пенсионеров — имена, ставшие украшением русской культуры.