Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения

Философы и Бастилия
Когда 10–11 июля 1791 г. останки Вольтера торжественно переносились в Пантеон, Бастилия была уже снесена, однако организаторы церемонии решили напомнить парижанам о долгих месяцах, проведенных там их героем. Вот как вспоминал об этом спустя несколько лет первый биограф Вольтера Теофиль Дюверне:
  
 
На месте Бастилии громоздилась бесформенная груда камней. Из них соорудили подобие алтаря, усыпав его цветами и украсив тополиными, лавровыми и кипарисовыми ветвями. Именно на этот алтарь и были возложены останки великого человека, которые покоились там всю ночь и самим своим присутствием, смею сказать, очистили землю, которую деспотизм столь часто осквернял своим произволом. И именно сюда в течение ночи стекались со всех концов толпы людей, отчасти влекомых тем духом беспокойства и любопытства, который всегда движет народом, отчасти — тем чувством признательности и глубокого уважения, которое, похоже, внушали громкая слава философа и то благо, которое он принес человечеству.
 
Действительно, хотя в XVIII в. времена «железной маски» давно миновали, Бастилия оставалась мрачным символом деспотизма: чтобы отправить туда вольнодумца, не требовалось судебных решений — достаточно было «письма с королевской печатью». Подобные меры не щадили тех, кто своим пером посягал на религию и церковь, на тех, кто воплощал власть, на политические и моральные основы Старого порядка.
В то же время некоторые свидетельства людей, испытавших на себе тяжесть властного произвола, рисуют «ужасы» заточения в старой крепости с несколько неожиданной точки зрения. Такие свидетельства нам оставили, в частности, Морелле и Мармонтель. Аббата Андре Морелле в Бастилию привела литературная дуэль с противником энциклопедистов драматургом Шарлем Палиссо. В мае 1760 г. Палиссо представил в «Комеди Франсез» пьесу «Философы» — злую сатиру на «Энциклопедию». Палиссо с почтением относился к Вольтеру, но в авторах, сплотившихся вокруг Дидро, видел своих идейных врагов. За персонажами комедии легко угадывались сам главный редактор «Энциклопедии», а также Гельвеций, Гримм и Руссо. Один из героев пьесы ходил по сцене на четвереньках — так Палиссо высмеивал руссоистскую апологию первобытного состояния.
В ответ Морелле сочинил «Предисловие к комедии о философах, или Видение Шарля Палиссо». В ней он выставил на посмешище не столько самого Палиссо, сколько его покровительницу — принцессу де Робек, пользовавшуюся влиянием при дворе. «Видение» было воспринято как диффамация, что спровоцировало арест: в июне 1760 г. Морелле был заключен в Бастилию. Поначалу ему объявили о шести месяцах заключения, но он вышел на свободу уже через два месяца. Условия, по его признанию, были вполне сносными: он хорошо питался, пользовался имевшейся в крепости библиотекой и много работал. Более того, он воспринял арест как средство утверждения собственного имени в литературном сообществе:
 
За исключением времени, необходимого для еды, я постоянно читал или писал, хотя у меня не было никаких удовольствий, кроме, разве что, возможности спеть или станцевать в одиночестве — такое желание охватывало меня по нескольку раз на дню. <…> Но чтобы мнение обо мне и моем мужестве не было преувеличенным, я должен сказать, что меня очень поддерживала одна мысль <…>. Я видел, как стены моей тюрьмы уже освещает литературная слава: преследуемый, я мог рассчитывать на более широкую известность. Литераторы, за которых я отомстил, и философия, жертвой которой я сделался, обеспечат мне репутацию. Светские люди — поклонники сатиры — отныне станут принимать меня лучше <…>. Полгода Бастилии — прекрасная рекомендация, и она непременно сослужит мне добрую службу.
 
Жан Франсуа Мармонтель — поэт, переводчик, грамматик и философ, посетитель салонов мадам де Тансен, мадам Жоффрен, мадемуазель де Леспинас и мадам Неккер — написал для «Энциклопедии» множество статей по вопросам литературы. Это не повредило его карьере: при покровительстве мадам де Помпадур, фаворитки короля, он добился в 1758 г. назначения на пост директора «Меркюр де Франс», одного из старейших французских периодических изданий, а в 1763 г. — избрания во Французскую академию. Между тем ему также довелось побывать в Бастилии. Причиной послужило не сотрудничество в «Энциклопедии», а оскорбление одного из приближенных короля. Мармонтель неоднократно читал в кругу друзей сатирическую пародию на герцога д’Омона, распорядителя «Меню-Плезир». Сатира принадлежала Луи де Кюри, одному из подчиненных герцога, но поскольку Мармонтель отказался называть подлинного автора, в оскорблении обвинили именно его. Он красочно описал свое заключение, продлившееся всего десять дней — с 28 декабря 1759 г. по 7 января 1760 г.:
 
Комендант, г-н Абади, <…> спросил, не желаю ли я оставить при себе слугу, при условии, что он будет жить со мной в одной камере и выйдет на свободу только вместе со мной. Этим слугой был Бюри. Я спросил его, что он думает по этому поводу, и он ответил, что не хочет со мной расставаться. Мои пожитки и книги были подвергнуты поверхностному досмотру; затем меня препроводили в просторную камеру, где из мебели обнаружились лишь две кровати, два стола, низкий шкафчик да три соломенных стула; было холодно, но тюремщик развел хороший огонь в очаге и принес много дров. Мне также дали перья, чернила и бумагу, обязав лишь отчитываться в том, как именно я буду тратить эту бумагу <…>. Пока я устраивался за столом с намерением начать работать, тюремщик вернулся и спросил, достаточно ли удобна моя кровать. Осмотрев ее, я ответил, что тюфяки плохие, а покрывала грязные. Их тут же поменяли. У меня также спросили, в котором часу я привык обедать. Я отвечал, что обедаю тогда же, когда и все. В Бастилии имелась библиотека; комендант прислал мне ее каталог, предоставив выбирать книги по моему вкусу. Я вежливо отказался, зато мой слуга попросил для себя романы Прево, и ему их принесли. <…> Через два часа <…> вошли два смотрителя и принесли обед, который, как я подумал, предназначался для меня. Первый молча поставил перед очагом три небольших блюда, прикрытых простыми фаянсовыми тарелками; второй расстелил <…> грубоватую, но белую салфетку и разложил на ней довольно чистый прибор, оловянные ложку и вилку, свежий хлеб и бутылку вина <…>. Суп оказался постным и представлял собой пюре из белых бобов в свежайшем масле. <…> На второе была треска, которая показалась мне еще вкуснее. Малая толика чеснока придала ей изысканность и аромат, способный соблазнить самого большого гурмана-гасконца. Вино было не отличным, но сносным, однако десерт отсутствовал: надо же было испытывать хоть какие-то лишения! Я решил, что в тюрьме кормят очень неплохо.
 
Только я поднялся из-за стола, а Бюри собрался усесться на мое место (ибо на его долю еда еще оставалась), как вновь появились двое моих тюремщиков и принесли целые пирамиды новых блюд. По прекрасному столовому белью, дорогому фаянсу, серебряным ложке и вилке мы догадались о своей ошибке, но не подали виду. Когда смотрители <…> удалились, Бюри сказал мне: «Сударь, вы только что съели мой обед; надеюсь, вы согласитесь, чтобы я теперь отведал вашего». «Это будет справедливо», — ответствовал я. Наверное, стены моей камеры очень удивились раскатам нашего смеха. Обед этот не был постным <…>: великолепный суп, ломоть сочной говядины, нежная, истекающая жиром отварная ножка каплуна, закуска из артишоков, поджаренных в маринаде, блюдо шпината, большая груша, свежий виноград, бутылка старого бургундского и замечательный кофе мокко. Все это съел Бюри, оставив мне лишь кофе и фрукты.
   
После обеда зашел комендант и поинтересовался, хорошо ли я поел <…>. Он предложил подать на ужин курицу, но я поблагодарил его и сказал, что мне хватит фруктов. Таково было обращение со мной в Бастилии, и из него можно заключить, как неохотно или, скорее, с каким отвращением люди соглашались служить орудиями гнева герцога д’Омона <…>.
 
То, как со мной обращались в Бастилии, побуждало меня надеяться, что я не задержусь там надолго. Моя работа, чередовавшаяся с чтением интересных книг (ибо я прихватил с собой Монтеня, Горация и Лабрюйера) оставляла мало времени для уныния. <…> Наконец, на одиннадцатый день моего заточения, поздним вечером комендант пришел объявить, что мне возвращена свобода, и тот же офицер, который доставил меня сюда, отвез меня к г-ну де Сартину.