Куда мы денем тело?

В этот день планировалось закончить отделку столешниц в открытой кухне, где гости будут видеть языки пламени вокруг сковородок из нержавеющей стали и исходить слюной от шипения жарящегося мяса. По крайней мере, я на это надеялась.
– Привет, Карла. Привет, Билли, – воскликнул Нестор. Билли в знак приветствия поднял растопыренную ладонь – если фразу можно заменить жестом, им он и ограничивается. Мы приступили к работе и вошли в ритм, переговариваясь жестами и ворчанием – нашей азбукой Морзе, которая сводит к минимуму разговоры и оставляет больше времени для работы. Через два часа Билли остановился, будто с другого конца комнаты к нему прилетела неожиданная идея. Он задумался, внимательно оглядел помещение.
  
– Мам? Откуда у тебя деньги на все это?
– Я думала, ты знаешь. Помимо кредита и сбережений, я заложила дом.
– Зачем?
– Чтобы получить деньги.
– А если это не… понимаешь? Ч-что с-случится с нашим домом?
– Билли, все будет хорошо.
Я хотела этим и ограничиться, но долго сдерживаемая правда вырвалась наружу. Не сдержавшись, я выпалила:
– Мне сорок пять. Если не сделаю этого сейчас, то закончу жизнь очередной провинциальной неудачницей.
– Ты не провинциальная н-неудачница.
– Знаю, что ты так считаешь. И люблю тебя за это. Но…
Так хотелось, чтобы он, или хоть кто-нибудь, понял, каково мне. Понял, как тоскливо бывает порой, когда я думаю обо всем, чего так и не сделала, а это относится почти ко всему, потому что достижения мои близки к нулю. Ни путешествий. Ни денег. Ни образования. Думала рассказать ему о том, как в детстве по глупости считала себя особенной, мол, если не смогу покорить весь мир, то хотя бы добьюсь достойной ничьей. Когда вспоминаю планы, идеи и энергию, какими когда-то обладала, мне становится не по себе – вон как все обернулось. И меня охватывает меланхолия и накатывает депрессия, которая может длиться несколько дней.
Но разве можно по-настоящему, глубоко понять чужую жизнь? Все нюансы, воспоминания, секреты и мечты, накопленные за секунды, минуты, часы, дни, месяцы и годы?
Поэтому я сказала:
– Билли, я просто не хочу умереть официанткой, у которой не хватило духа рискнуть.
Он помолчал, обдумывая мои слова, потом натянуто улыбнулся и кивнул. Мы молча вернулись к работе.
Через десять часов мы закончили все дела, за одним исключением – это потом, когда появится нужный инструмент. И еще одну штуку надо заменить – сделаем, когда привезут новую. Нестор составил список дел, не столько сократив его, сколько расширив. Потом мы втроем закончили день, как и начали – вскинув вверх руки и вместо доброго утра пожелав друг другу спокойной ночи. Нестор сказал, что задержится кое-что доделать, а потом все запрет. Еще одна отговорка, лишь бы подальше от жены.
Дома я приготовила лингвини с песто, помидорами и сыром – блюдо, которое планирую подавать в ресторане. От щелчка конфорки до подачи на стол – четырнадцать минут. Конечно, пасту и песто я сделала еще вчера, и они ждали своего часа в холодильнике. Тем не менее. Нельзя сказать, что ждать пришлось долго, да и результат – хоть фотографируй. Но Билли почти не посмотрел на еду. Очистил тарелку, пробормотал «спасибо»… И это все? Ни комплимента, ни даже «м-м-м», вот свиненок! И пошел к себе наверх.
Через полчаса, когда я была еще на кухне, он вернулся – даже не переодевшись, хотя я слышала, что шумел душ, и волосы были мокрыми.
– Ты даешь! Принял душ и снова надел несвежее?
Билли взглянул на свою одежду, будто только что заметил. Так оно и было. Он недоуменно уставился на меня. Даже смутился. Было в его взгляде что-то еще, что я не смогла с ходу расшифровать, и этого «чего-то» было много, он явно расстроился. Только это я и поняла.
– Сядь, Билли, – попросила я.
– Не х-хочу.
– Что случилось?
– Д-д… Д-д… – Слово застряло у него в горле. Я не стала его выручать. Видимо, он хотел сказать «давай помогу» – может, стало стыдно, что оставил меня одну мыть посуду? Как обычно, я ждала, пусть вытолкнет все нужные слова сам.
Наконец он сказал:
– Дорин.
– Дорин Шиппен?
Он кивнул.
– Меня тоже это волнует. Кто знает, что с ней случилось. Ты почему о ней думаешь?
– Она з-закопана у нас во дворе, – сказал Билли.
 
Рид
 
Я смотрел в окно, когда Грег вошел, сел на мою кровать и вздохнул, как он часто вздыхает. Подождал полминуты, потом сказал:
– Ты все время был здесь.
Я ничего не ответил, потому что он ничего не спросил.
– Ты не мог спуститься вниз? – спросил Грег.
Это был вопрос. Но я все равно промолчал. В принципе, спуститься я мог. Но не хотел.
– Это были похороны нашей мамы, – заметил он.
– Нет, не похороны, – возразил я. – На похороны я ходил. Это были поминки. Так что ты не прав.
Грег снова вздохнул.
– Даже малыш Джимми вышел, сидел с милым видом, всем пожимал руки. А ему всего пять.
Я промолчал.
– Ты постеснялся? – спросил Грег.
Я ничего не ответил. За окном птица слетела с дерева, которое мама посадила двадцать лет назад, когда отец погиб при взрыве на химзаводе в Локсбурге, я был еще маленький. «Я поливала это дерево своими слезами», – говорила мама, и долгое время я ей верил, но однажды сказал: «Думаю, это неправда. В слезах мало влаги, ими дерево не польешь». И мама сказала: «Милый. Не думала, что ты воспримешь это буквально. Это ведь поговорка. Но иногда мне кажется, что так оно и было. Понимаешь меня?» Я не понимал и честно сказал «нет», на что она слегка улыбнулась и сказала: «Ну и ладно. Надеюсь, никогда не поймешь».
– Надо поговорить, – сказал Грег, и это означало, что говорить будет он, а я должен буду молча слушать.
Он поднялся с кровати. Я все еще смотрел в окно. Окно моей комнаты выходило на задний двор, и на траве лежали окурки, четыре – это гости выходили на улицу покурить. Это были не мамины окурки. Она всегда складывала их в жестянку из-под кофе, выкурив сигарету под завязку, пока не начинал гореть фильтр. Потом смотрела на окурок, в котором уже не оставалось табака, и говорила: «Хорош до последней капли!» [1] и гоготала. Кто-то назвал бы это смехом, но это был гогот. Мне нравится это слово, «гогот». Увы, услышать, как она гогочет, мне уже не придется.
– Ты помнишь, – начал Грег, – наш разговор пару лет назад? Когда ты, я и мама сели поговорить о том, что будет, когда она умрет?
Я помню этот разговор. Мама тогда выздоровела после пневмонии и сказала, что нужно уладить кое-какие дела на тот случай, если она снова заболеет и уйдет из жизни. Я сидел за кухонным столом, а мама и Грег разговаривали. Мама сказала, что Грег должен продать дом и оставить деньги себе, но часть денег надо пустить на то, чтобы куда-то пристроить меня. «Поговори с миссис Солтер насчет ее меблированных комнат, – сказала мама Грегу. – Она любит Рида и с радостью сдаст ему комнату». Грег кивнул и сказал маме, что это хороший план. Он будет заглядывать ко мне каждый день и проверять, как у меня дела. Мама согласилась и заключила: «Значит, решено».
Но, судя по всему, после смерти мамы у Грега возник другой план.
– Я обещал маме, что позабочусь о тебе, так и собирался поступить. Но тогда все было по-другому. А сейчас все изменилось, верно?
Я промолчал, хотя думал сказать ему, что все постоянно меняется, будь то через два года или две миллисекунды. Это доказано наукой.
– Тогда я думал снять для тебя комнату у миссис Солтер, чтобы она за тобой приглядывала, а я бы заходил раз в день.
– Ты это и обещал маме.
  
– Знаю. Но миссис Солтер переезжает и продает дом. Она собирается переехать к сыну в Шамокин. К тому же, когда мы об этом говорили, я был женат на Мэгги.
– Ты и сейчас женат на Мэгги.
– Она уехала в прошлом году, с тех пор я ее не видел.
– Почему она уехала в прошлом году?
– Такие вопросы задавать невежливо.