Сверхчеловек. Попытка не испугаться

Допустимы ли эти технологии? Вопрос совсем не в этом. Вопрос в том, в чьей логике они развиваются. Мы можем фантазировать о свободе воли, индивидуальном выборе, рыночной рациональности, но пока доступ к генетическим услугам определяют государственные протоколы, страховые компании или международные патентные альянсы, геном — это не пространство свободы, а пространство власти. Или, как сказал бы Фуко, диаграмма управления.
  
Но так ли это плохо?
Прирост биополитической рациональности
Впрочем, нельзя забывать, что биополитика — это не только контроль, но и забота. Не только дисциплинарное вмешательство, но и структурная возможность жить дольше, безопаснее и с гораздо меньшими страданиями. Современная биовласть не только мягко, почти незримо подчиняет, но и освобождает от необходимости умирать по пустякам. От кори. От туберкулеза. От сепсиса после занозы. От родов, бывших кровавой лотереей.
Человек доиндустриального общества жил в телесной анархии. У него действительно не было паспорта и генетического досье, но у него не было и шансов: каждый второй ребенок умирал до пятилетнего возраста, каждая вторая женщина страдала от анемии, каждый день становился ставкой в игре с болезнью, климатом и голодом. Если это и была свобода — то свобода от медицины, гигиены и социального обеспечения. Если это и было достоинство — то достоинство жить рядом со смертью на расстоянии вытянутой руки.
Рост биополитической рациональности — это не абстрактная тень власти, а внедрение водоснабжения, канализации, санитарных норм, эпидемиологической статистики, акушерского наблюдения, вакцинации и, да, в XXI веке — превентивной генетики. Мы не просто выживаем — мы стареем. Это достижение не только медицины, но и биополитики.
Когда критики биовласти говорят о «потере свободы», они часто апеллируют к романтизированному субъекту, который якобы до появления биополитики жил по своим законам. Но мы должны задать прямой вопрос: что такое свобода без защищенного тела? Без доступа к лечению? Без права на телесную автономию в процессе родов, смерти, болезни, инвалидности?
Современная биополитика вводит нормативы не только для тела, но и для его защиты: это и обязательная маркировка аллергенов в еде, и охрана труда, и контроль эпидемий, и протоколы работы с новорожденными. Да, в этом есть регулирование, но в этом же есть и этика заботы. То, что раньше было «естественной гибелью» (инфаркт в 42, смерть от гриппа и аппендицита), теперь становится поводом для расследования, лечения, профилактики. Мы находимся в сети норм, но эти нормы обеспечивают не тиранию, а возможность максимально обезопасить свой физическое существование.
Да и сама власть сегодня не столь монолитна. Эпоха, в которой мы живем, делает биополитический контроль не только прозрачным, но и дискуссионным. Законы о биоэтике, международные дебаты о допустимости CRISPR, суды по правам пациентов, политические протесты против санитарных ограничений — все это примеры того, что биовласть сталкивается с реакцией, с обратной связью, с обществом как субъектом.
Стоит отказаться от образа «всевидящей» власти как центрального стержня управления генетикой. Элитные группы — это не демиурги, не архитекторы человеческого рода, а скорее серферы, пытающиеся удержаться на доске в шторме техноэкономической экспансии. Они не столько планируют эволюцию, сколько реагируют на вызовы: старение населения, утрату трудоспособности, рост психических расстройств, деградацию экосистем, миграционные и климатические кризисы.
Их власть — скорее власть навигации, чем дизайна. То, что кажется планом трансгуманистического вторжения, на деле следствие необходимости оптимизировать популяцию в условиях сложных системных рисков. Это не оправдание, но трезвая аналитика: элиты вынуждены быть биополитическими, потому что любое другое поведение ведет к провалу.
И здесь же возникает окно возможностей: если биополитика не замысел, а реактивная система, то в ней есть место для переговоров, для политики, для общественного давления. Регулирование биотехнологий может и должно быть общественным — это уже происходит в парламентских дебатах о редактировании эмбрионов, в экспертных советах при ВОЗ, в рефлексии биоэтики.
Да, масштаб влияния граждан ограничен. Но кто всерьез верит в мир, где каждое слово любого человека будет немедленно реализовано в правительственном указе? Участие в дискуссии о биополитике — это не абсолютное влияние, а постепенное смещение рамок возможного, как это уже произошло с репродуктивными правами, правами инвалидов, с идеей «информированного согласия» в медицине.
Генетика сегодня — это не только объект надзора, но и платформа для субъективации. То есть человек, обладающий знанием о своем генетическом устройстве, получает не только стигму, но и инструмент: понимать риски, выбирать репродуктивную стратегию, влиять на терапевтические траектории. Мы не просто объект анализа — мы уже включены в процесс управления своим телом. Да, в этом тоже есть форма нормализации, нормативности, но и потенциал для новой субъективности.
Вмешательство как форма свободы
Это и есть ключевой парадокс биополитики в XXI веке: она одновременно осуществляет контроль и производит новые формы свободы, основанные не на абстрактной независимости, а на конкретной возможности распоряжаться собственным телом в условиях, когда это тело больше не просто «естественное», а технологически управляемое.
Субъект в этом мире — это не романтический герой, в одиночестве стоящий на утесе, а распределенный агент, встроенный в сеть медико-политических решений, но способный действовать в этих координатах. Мы не покидаем поле биовласти, но мы учимся использовать его. Мы больше не «просто живем», мы конструируем свое выживание — через выбор, через знание, через институции.
Если отбросить алармизм, биополитика — это не зло, а взросление политики. Это способ сказать: да, телесность — это не частное дело. Да, здоровье — это общее благо. Да, регуляция — необходимое условие общественной жизни. Но в этой реальности можно и нужно добиваться диалога, справедливости, прозрачности.
Генетическая революция не отменила биовласть — она ее углубила.
Сделала ее более всеобъемлющей и непрерывной — уже не от рождения, но и до рождения. Но с этим углублением пришли и новые формы участия, новые этики, новые роли. Мы действительно живем в мире, где тело становится проектом. Но это и есть свобода — не как бегство от норм, а как возможность участвовать в их разработке.
Наша задача не отвергать биополитику, а институционализировать ее, придав человеческое лицо. Сделать ее подотчетной, диалоговой, восприимчивой. Пусть элиты серфят. Главное, чтобы волна не была цунами, а стала маршрутом.
Когда Мишель Фуко вводил понятие биополитики — как власти, проникающей в тело, измеряющей, нормализующей и регулирующей жизнь, — он описывал не просто режим контроля, но и новую форму власти, работающей не через запрет, а через заботу. Современная медицина, вакцинация, санитария, профилактика и дисциплинарные практики тела — всё это стало реализацией проекта, в котором власть, вместо того чтобы убивать направо и налево по любому поводу, стала хранить жизнь.
В этом смысле медицина — это не просто наука, а форма власти, производящей здоровье. И если мы признаем, что такая власть увеличила продолжительность жизни, победила массовые эпидемии и дала миллиардам людей шанс на детство без смерти и старость без страха, мы не можем отказаться от нее, не отказавшись от самих себя.
  
Но здесь возникает парадокс. Мы привыкли мыслить «свободу» как свободу от вмешательства, как суверенность тела и личности от властного вторжения. Однако медицина показала, что именно вмешательство может быть формой освобождения: прививка — это вмешательство, но она освобождает от полиомиелита. Хирургия — это агрессия, но она спасает от смерти. Диализ — это принудительный режим, но он дарит месяцы и месяцы жизни. Свобода от страха, от боли, от ограничения — это тоже свобода.