Внезапная смерть (ЛП)

— И я никогда не возвращалась. Ни разу. Даже не позвонила. Моя мать умерла пять лет назад, и я не видела и не разговаривала с ней. Так она хотела, и меня это устраивало.
Голос у неё срывается, когда она говорит это, и не нужно быть проницательным аналитиком, чтобы понять, что на самом деле её это не устраивало.
Она продолжает:
— В процессе я отрезала себя от друзей, от своего парня того времени, ото всех. Я уверена, что они, должно быть, слышали, куда я уехала, но у них не было возможности связаться со мной, и я, конечно, никогда не связывалась с ними. Я даже не рассматривала такой возможности.
  
— До этих выходных, — делаю я свой первый словесный вклад.
Она кивает.
— До этих выходных. Я нервничала перед возвращением, но когда я увидела, как это было для тебя — вернуться в этот дом… я знаю, это другое, потому что ты никогда не уезжал из этого района… но это придало мне дополнительную мотивацию.
— И это было прекрасно, — продолжает она. — Лучше, чем я могла себе представить. Не только встречи со старыми друзьями, хотя это было здорово. Дело было в возвращении домой, в восстановлении связи с тем, как я стала той, кто я есть. Я даже встретила трёх кузенов, о существовании которых не знала. У меня есть семья, Энди.
— Это здорово, — говорю я.
— Меня потрясло, какое влияние всё это на меня оказало, Энди. Когда я проезжала мимо своей начальной школы, я расплакалась.
Это воздействие и последующие эмоции видны как на ладони, и мне её жаль. На мгновение я даже перестаю думать о себе и о том, как то, что будет сказано, повлияет на меня. Но только на мгновение.
— У меня был парень по имени Сэнди. Сэнди Уолш.
— О-о, — невольно говорю я.
— Он бизнесмен и что-то вроде невыборного консультанта при городе.
— Женат?
— Менее значительный вопрос трудно себе представить, — говорит Лори, — но нет, он не женат.
Я просто больше не могу выносить этой неизвестности.
— Лори, — говорю я. — Я немного нервничаю из-за того, к чему всё идёт, а ты знаешь, как я хочу посмотреть затмение, так что ты можешь перейти к сути?
Она кивает.
— Сэнди поговорил с городским управляющим, и они предложили мне работу. Они знают о моей карьере; я что-то вроде маленькой местной героини. Должность капитана скоро освободится в полицейском управлении, а начальник Хеллинг приближается к пенсионному возрасту. Если всё пойдёт хорошо, через два года я могла бы стать начальником полиции. Управление не большое, но там двенадцать офицеров, и они занимаются настоящей полицейской работой.
Кабум.
— Ты переезжаешь обратно в Финдли? — спрашиваю я.
— Пока что я просто говорю с тобой об этом. Капитанская должность освободится не раньше чем через три месяца, так что Сэнди даёт мне достаточно времени. Он знает, какое это важное решение.
— Этот Сэнди — чувствительный парень, — замечаю я.
— Энди, пожалуйста, не реагируй так. Я говорю с тобой, потому что я тебе доверяю и потому что я тебя люблю.
Её слова временно удаляют мою раздражительность.
— Извини, я постараюсь быть понимающим и человеком, с которым можно поговорить, но я просто не хочу, чтобы ты уезжала. Мы можем разговаривать следующие двенадцать лет, и я всё равно не захочу, чтобы ты уезжала.
— Ты знаешь, как сильно я хотела вернуться к полицейской работе, — говорит она. — И на такой должности я действительно могла бы изменить ситуацию.
Лори работала в полиции Патерсона, когда рассказала о том, что знала о коррумпированном лейтенанте, на которого работала. Когда этот вопрос замолчали, она в знак протеста уволилась. Её семья занимается полицейской работой поколениями, и она никогда не чувствовала себя полностью комфортно после ухода.
— Ты меняешь ситуацию здесь, Лори.
— Спасибо, но это другое. И ты мог бы быть лучшим адвокатом в Финдли, — говорит она.
Её улыбка говорит, что она шутит, но лишь отчасти.
— Я забыла, насколько это удивительно прекрасное место для жизни.
— Так ты хочешь, чтобы я переехал в Финдли? — спрашиваю я, и мой голос выдает больше недоверия, чем мне хотелось бы, но меньше, чем я чувствую. — Добрый старый Сэнди предлагает мне должность мирового судьи в городе? Здорово! Ты арестовываешь нарушителей, а я буду их сажать на долгие годы. А по субботам вечером мы можем нарядиться, пойти в пекарню и смотреть на новую хлеборезку.
— Энди, пожалуйста. Я не говорю, что ты должен переезжать. Я даже не говорю, что я должна переезжать. Я просто выкладываю всё на стол.
Она поднимает взгляд от этого травяного стола как раз в тот момент, когда начинается затмение.
— Боже, это великолепно, — говорит она.
— Ура-а-а-а, — говорю я. — Теперь я не дождусь 2612 года.
* * * * *
ЧЕРЕЗ ТРИ СЕКУНДЫ ПОСЛЕ ПРОБУЖДЕНИЯ меня накрывает это ужасное чувство. Это то самое чувство, когда ты забыл о чём-то очень плохом, пока спал, и внезапное воспоминание об этом утром подобно переживанию заново. Почему так не бывает с хорошими вещами?
Лори может уехать. Это простой факт; я не могу его изменить. Или если могу, то не знаю как, что почти так же плохо.
Несколько месяцев назад мы говорили о браке. Она сказала, что не нуждается в этом, но любит меня и готова выйти за меня, если это для меня важно. Я не настаивал, но что, если бы настаивал? Как бы это повлияло на эту ситуацию, на её решение? Стала бы она вообще рассматривать возможность оставить мужа позади?
Но мы не женаты, и я не её муж, так какая, чёрт возьми, разница?
Я знаю, что это незрело, но шансы на то, что я возьмусь за дело Кенни Шиллинга, только что очень существенно выросли. Мне нужно что-то другое, о чём можно думать, а полная сосредоточенность и интенсивность дела об убийстве и суда — идеальное отвлечение.
Я чувствую, как это отвлечение начинает действовать, когда я прибываю в здание суда на предъявление обвинения. Улицы вокруг здания запружены прессой, и это не изменится на протяжении всего дела. Очевидно, что общественность считает Кенни виновным. Это правда не потому, что его широко не любят; на самом деле он был довольно популярным игроком. Дело в том, что общественность всегда предполагает, что если кого-то обвиняют в преступлении, то он или она виновны. Хотя наша система предполагает презумпцию невиновности, у общественности — презумпция виновности. К сожалению, общественность и составляет присяжные.
Я должен признать, что это общественное мнение против Кенни также вносит вклад в моё желание защищать его. Великие баскетболисты вроде Майкла Джордана, Ларри Бёрда и Коби Брайанта всегда говорили, что больше всего они любят побеждать на выезде, против всех ожиданий, во враждебной обстановке. Я не могу закинуть мяч в реку Пассейик, но я понимаю, что они имеют в виду. Я не обязательно горжусь этим, но юридическая «игра» становится веселее, сложнее, когда от меня ждут проигрыша.
Мы с Кевином встречаемся с Кенни в маленькой комнате перед предъявлением обвинения. Он более собран, чем был в тюрьме, больше хочет знать, что он может сделать, чтобы помочь своей защите. Я говорю ему записать всё, что он помнит о своих отношениях с Троем Престоном, независимо от того, считает он конкретную деталь важной или нет.
Я описываю, что будет происходить во время предъявления обвинения. Это в основном формальность, и единственная роль Кенни будет заключаться в том, чтобы признать себя виновным или нет. Остальное зависит от меня, хотя на самом деле моя роль также ограничена. Это день прокуратуры, и Дилан попытается выжать из него как можно больше.
  
Судья, которую назначили, — Сьюзан Тиммерман, которая, по совпадению, председательствовала на предъявлении обвинения в прошлый раз, когда мы с Диланом схлестнулись. Она справедливый, вдумчивый судья, который может проводить такие заседания, как сегодняшнее, с закрытыми глазами. Я был бы вполне доволен, если бы её назначили на сам процесс, но это будет решено лотереей позже.