Внезапная смерть (ЛП)

Я назначил встречу с Кевином и Лори на десять утра, чтобы оценить, на какой стадии мы находимся в подготовке к процессу. Кевин встречался с различными членами «Джайентс», что иронично, потому что Кевин так мало знает о футболе и спорте в целом, что я мог бы сказать ему, что Кенни играет в шорт-стопа, и он бы мне поверил.
Товарищи Кенни по команде единодушно поддерживают его, все заявляют, что уверены, что Кенни не мог быть виновен в таком преступлении. Не зная, что я уже говорил с Бобби Поллардом, парализованным тренером, который является одним из лучших друзей Кенни, Кевин тоже сделал это, и его особенно впечатляют проявления лояльности Бобби. Он также, как и я, впечатлён тем, что Кенни позаботился о том, чтобы его друг остался при работе.
  
Лори и Маркус добились значительного прогресса в подкреплении нашего утверждения о том, что Престон был замешан в наркотиках как продавец и как потребитель. Их информация дополняется тем, что Сэм Уиллис выяснил о финансах Престона. Это помогает, особенно потому, что нам больше почти не на что опереться. Улики против Кенни, хотя и косвенные, очень убедительны, и у нас почти нет ничего, чтобы их опровергнуть.
С положительной стороны, мы не обнаружили ничего поразительного или необычного в отношениях между Кенни и Престоном. Конечно, нет очевидного мотива, по крайней мере, мы его не видим. Это не означает, что Кенни невиновен; убийство могло быть результатом внезапной ссоры или необдуманного поступка, совершённого в тумане наркотиков.
Наша встреча заканчивается рано, потому что мне нужно в аэропорт. Я опаздываю и успеваю поцеловать только одного из них на прощание, поэтому выбираю Лори, а не Кевина. Это трудный выбор, но мне платят большие деньги за принятие такого рода решений.
Кевин уходит, и я говорю Лори:
— Прогресс в принятии решения?
Я говорю это нервно, потому что нервничаю, услышав ответ.
Она качает головой.
— Не очень. Я стараюсь не зацикливаться на этом. Я просто думаю, когда я буду знать, я буду знать.
С этим трудно спорить, поэтому я не спорю.
Выходя, я прохожу мимо офиса Сэма Уиллиса, и он кричит мне, чтобы я зашёл. Он говорит, что проверял Сэнди Уолша, и я инстинктивно оглядываюсь, чтобы убедиться, что Лори не вошла и не подслушала это. Это ещё один признак того, что я сознаю, что то, что я делаю, не является чем-то, чем можно гордиться.
— У него настоящие деньги, — говорит Сэм. — Не так много, как у тебя, но он богат.
— Откуда?
— Трудно сказать. Может быть, инвестиции, может быть, семейные деньги… но это не от его бизнеса.
— Какой у него бизнес? — спрашиваю я.
— Агентство по прокату автомобилей. Одно место в городе, одно прямо за городом. Солидное, но недостаточно большое, чтобы быть причиной его богатства.
— Спасибо, Сэм, — говорю я и готовлюсь уйти.
Он останавливает меня.
— Энди, есть ещё кое-что.
— Что именно?
— Парень женат.
— Лори сказала, что нет, — говорю я.
Он пожимает плечами.
— Может быть, это то, что он ей сказал. Женился три года назад в феврале. Жену зовут Сьюзен.
Я киваю и ухожу, обдумывая, что означают эти новости. Это смешанный мешок. С одной стороны, это может причинить боль Лори, но с другой стороны, это может быть использовано мной, чтобы заставить её остаться.
Хотел бы я, чтобы все мои мешки были такими смешанными.
* * * * *
ТЕМПЕРАТУРА В МИЛУОКИ, КОГДА МЫ ПРИЗЕМЛИЛИСЬ, была восемьдесят семь по Фаренгейту, что не совсем то, что я представляю, думая об этом городе. Это резко контрастирует с моим мысленным образом Винса Ломбарди, расхаживающего по боковой линии, когда изо рта вырывается пар в морозный воздух, пока «Пэкерс» маршируют по замёрзшей тундре в близлежащем Грин-Бее.
Аэропорт современный и эффективно управляемый, и через несколько минут мы уже в арендованной машине, едем два часа до Хеммингса. За рулём я, Адам достаёт свой блокнот, без сомнения, отмечая количество придорожных стоянок, которые мы проезжаем.
За час до Хеммингса мы проезжаем знак, сообщающий, что мы в трёх милях от съезда на Финдли. Я ещё не решил, стоит ли заезжать в родной город Лори, но дорожный бог, очевидно, тычет мне этим в лицо. Достаточно ли я мужчина, чтобы устоять перед искушением? Я никогда не устоял раньше, так что сомневаюсь.
— Это ведь оттуда Лори родом? — спрашивает Адам.
— Она тебе сказала? — это моя быстрая реакция.
Адам реагирует на мою реакцию.
— Конечно. Я не знал, что это секрет.
Это последнее, о чём я хочу говорить, поэтому я переключаю разговор на жизнь Адама.
— Тебе нравится Лос-Анджелес? — спрашиваю я.
Он пожимает плечами.
— Я люблю его, но только сейчас. Особенно он хорош при моём образе жизни; быть писателем определённо лучше, чем работать. Но если я добьюсь большого успеха, я уеду оттуда.
— Почему?
— Потому что когда ты им нужен, а ты не нуждаешься в них, ты можешь работать откуда угодно. Тебе почти никогда не нужно ходить на встречи и подлизываться; всё, что нужно делать, — это писать.
— Так где бы ты жил?
Он указывает на зелёные поля, которые мы проезжаем.
— Рядом с родителями в Канзасе. Я хочу иметь достаточно денег, чтобы купить дом для них и один для себя. После всех этих лет они заслуживают хороший дом.
— Ты бы не скучал по большому городу? — спрашиваю я.
— Может быть, немного, но я всегда мог бы приезжать туда в отпуск. Я хочу быть там, где могу вырастить большую семью и не беспокоиться о перестрелках на дорогах.
— У тебя есть девушка? — спрашиваю я.
— Нет, — говорит он, затем смеётся. — Что, мне сначала нужна девушка?
Мы едём ещё немного, после чего Адам, видимо, решает, что настала моя очередь.
— Вы с Лори помолвлены или что-то в этом роде?
— Нет, — говорю я. — Я свободный холостяк.
Он смеётся.
— Ага, конечно.
Местность становится всё более пустынной, когда мы достигаем Хеммингса, который и маленьким городом назвать нельзя, да и городом вообще. На самом деле это всего три или четыре улицы домов в различном состоянии упадка, окружающих фабрику по производству картонных коробок.
Дома со временем обветшали, но у большинства есть ухоженные маленькие газоны и сады, отделяющие их от улицы. Как будто у жителей нет денег на ремонт своих домов, но их сады служат заявлением о том, что если бы могли, они бы отремонтировали.
Один из лучше сохранившихся домов принадлежит Бренде и Кэлвину Лейн. Они стоят на крыльце и ждут нас, когда мы приезжаем. Я говорил с Кэлвином вчера, предупредив его о нашем приезде и подтвердив, что они готовы с нами поговорить. Он, казалось, очень хотел этого, и то, что они ждут нас на крыльце, похоже, подтверждает это.
В течение двух минут мы уже сидим на диване, а нас потчуют домашним хлебом, джемами и пирожными. Бренда могла бы сделать состояние, управляя пекарней на Верхнем Ист-Сайде Манхэттена, но, по моему чутью, это не входит в её планы.
Кэлвин нас обильно благодарит за то, что мы приехали, как будто это была его идея и мы оказываем им услугу.
— Когда я увидел, что случилось, по телевизору, я понял, что должен кому-то об этом рассказать, — говорит он.
Кажется, его не волнует, когда я говорю, что представляю Кенни; он просто хочет рассказать свою историю любому, кто будет слушать.
— Я сказала ему, что это глупо, — говорит Бренда. — Но он не слушает. — Она смеётся. — Он никогда не слушает.
— Я считаю, что выносить всё на свет — это всегда хорошо, — говорю я. — Что именно вас беспокоит?
— В ноябре будет пять с половиной лет, как мы потеряли нашего Мэтта, — говорит Кэлвин, и только сейчас я замечаю, что некоторые фотографии на стене изображают крепкого молодого человека. Несколько из них — в футбольной форме.
  
Теперь, когда разговор перешёл на их сына, их движения кажутся отрепетированными. Кэлвин придвигает свой стул ближе ко мне, а Бренда приносит фотоальбом, чтобы показать Адаму. Ясно, что они считают меня тем, с кем нужно говорить по этому вопросу, и в данном случае они правы.