Башня

– Так точно.
– Вот и управляйте.
«Демонтаж» начал движение. Он двигался параллельно Неве в направлении Башни. Иван одновременно перемещал по Неве «изделие».
– Прошу прощения, командир, – сказал Братишка. – Вопрос.
– Что, Саша?
– Могу и я добавить штрих для наглядности?
– Какой штрих?
Братишка встал, подошел к полкам с бутылками. Уверенно взял бутылку водки «Оккупация» – узкую, высокую, голубоватого стекла. Потом вернулся к столу и поставил бутылку на ярко-синий пятиугольник, обозначающий на схеме Башню.… Две секунды было тихо, потом маленький зал взорвался хохотом. Смеялись все. Даже Зоран лег грудью на стол и хохотал.
  
Случайный припозднившийся прохожий, который проходил мимо кафе, услышал смех и подумал: во гуляют!.. Разве мог он подумать, что это хохочут смертники?
* * *
Иван сказал Зорану, что хочет съездить в монастырь. Зоран ответил, что это очень опасно… А зачем тебе, друже Полковник, в монастырь?
Иван объяснил, зачем, и тогда Зоран пожал ему руку. Сказал:
– Тогда – завтра же. Пойдем на «Комсомольце».
«Комсомолец» шел на север. За кормой буксира реяли чайки, в маленькой рубке были Гринев, Лиза и Иван. Гринев стоял на штурвале, Лиза и Иван – рядом. Зоран – в ватнике, в вязаной шапочке, курил сигару на корме. Юрий Павлович рассказывал:
– Я на воде уже сорок лет. Сорок навигаций – ото льда до льда… Это семейное у нас. Еще прадед мой водил баржи по каналам.
– По каким каналам? – спросила Лиза.
– По Ладожским, барышня… Ладога – она с характером. Заштормит – мало не покажется. Потому еще в восемнадцатом веке начали строить обводный канал по южному берегу. Два канала – Старо– и Новоладожский прорыли. Соединили, значит, Свирь с Невою. На озере – шторм, валы – три метра. А на канале – лепота… По каналам в те годы баржонки еще бурлацкою тягою водили. Потом бурлаков лошади сменили. И до сих пор на берегах кое-где чугунные тумбы стоят – коновязи. Так вот, прадед мой как раз на лошадках грузы возил. Такой, понимаете ли, лошадиный капитан… И дед мой всю жизнь на озере. Но уже на пароходах. А отец мой воевал на Ладоге в составе Третьей морской бригады. Ходил на буксире «Хасан». Тогда ведь как было? Поставят на буксир пару пулеметов или пушчонку – все, канонерка… И хотя великих военно-морских сражений здесь не было, значение Ладоге придавали серьезное. Здесь ведь не только наши и финские флотилии ходили, но и немцы перекинули сюда группу боевых паромов полковника Зибеля. Солидные, доложу я вам, были сооружения. Катамаран – два понтона, соединенные мощной палубой. А на палубе три орудия калибром восемьдесят семь миллиметров и две зенитные двадцатимиллиметровые установки. Два бензиновых двигателя. Скорость – десять узлов. Хорошая скорость для такой посудины. Всего на два узла меньше, чем у нас. Понтоны эти сначала предназначались для форсирования Ла-Манша, а пригодились вот где… Да здесь ведь не только финны и немцы – здесь и итальянский триколор отметился. Иван удивился:
– Как же это?
– А здесь итальянская эскадрилья торпедных катеров базировалась. Четыре катера под командованием капитана третьего ранга Биачини. Но, видно, холодно показалось итальянским морякам среди северных скал. Ничем они тут не отличились и убыли восвояси.
– Общечеловеки, – произнес за спиной голос. Все обернулись. В двери стоял Зоран. Никто не слышал, как он вошел.
Капитан Гринев спросил:
– Почему общечеловеки?
– Потому, что словом и делом пропагандируют общечеловеческие ценности.
– Разве это плохо? – спросила Лиза.
Зоран несколько секунд молчал, потом ответил:
– Я видел эти ценности… В Косово… Видел, как албанские подростки избивали в Косово сербскую женщину на глазах у общечеловеков. Я не мог вмешаться – сидел в наручниках в полицейской машине… Но европейские посматрачи [29] все это видели. И делали вид, что не видят… Потом им все-таки пришлось вмешаться. Они отняли у подростков эту женщину. И один из них сказал: «Pig! Serbian woman – pig». [30] Он был итальянец, борец за общечеловеческие ценности.
Серб отвернулся, пошел на корму. Гринев потер щеку, посмотрел вслед ему и сказал:
– Да, видать, досталось мужику.
Лиза тоже смотрела вслед Зорану, по-детски прикусывала нижнюю губу.
Пейзаж за кормой «Комсомольца» был акварельно-прозрачным, и реяли чайки.
Уже стемнело, когда подошли к северному берегу. Встали на якорь в проливе. Вскоре опустилась ночь.
Эту ночь Иван запомнит навсегда. В эту ночь Иван спросил Лизу:
– Знаешь, зачем мы здесь?
– Нет… а зачем?
– Завтра ты стаешь моей женой. Утром поедем в обитель. Отец Михаил обвенчает нас.
Капитан уступил Ивану с Лизой свою каюту – маленькую, как купе в поезде, а сам ушел в кубрик.
Это была волшебная ночь, особенная ночь.
«Комсомолец» стоял в проливе. Среди скал. Среди абсолютной темноты и тишины… Только звезды светили с небес, да иногда плескалась рыба у борта.
И не верилось, что где-то – не так уж и далеко – есть Город. А в Городе – Башня. А в Башне – Шар. И этот Шар, это Сердце Кащеево, должен Иван поразить стрелою… Но здесь, в этой пронзительной тишине, в которой слышно даже падение листа с березы, казалось, что это неправда, что нет никакого Города. Башни нет… нет никакого Шара. Не верилось в это… не верилось, не верилось… Да и не надо об этом. Не сегодня. Не сейчас.
Это была фантастическая ночь.
Второй такой не будет.
* * *
Горели свечи, и пахло ладаном. Лампады мерцали, тускло светилось темное золото на окладах икон. Иван и Лиза стояли перед алтарем. На голове невесты была, как положено, фата. Лиза ее собственноручно изготовила из шторки, снятой в капитанской каюте. Глаза у Лизы светились. Глухо звучал голос священника. Иван не различал слов. Он ощущал рядом плечо Лизы, и этого было достаточно…
После венчания Гринев пригласил всех на «Комсомолец» – отпраздновать событие.
– Кают-компании, – сказал Юрий Павлович, – у нас, конечно, нет. Но кубрик просторный и вполне цивильный. Найдется у меня и коньяк достойный, армянский.
Предложение было принято, монахи быстро собрались.
Инок Герасим вывел из гаража «Газель», подъехал к воротам и распахнул их… За воротами стоял человек. Он был в камуфляже, с ружьем в руке. Рядом с ним сидела собака – сеттер.
Зоран мгновенно сунул руку под мышку, через секунду вырвал ее уже с пистолетом, взял человека на мушку.
– Не стреляй! – приказал Иван. Собака подняла голову и завыла, а человек медленно подошел к автобусу, уперся лбом в стекло. Глаза у него были дурные.
Когда он смог говорить, его расспросили. Он рассказал: бизнесмен… из Петербурга… приехали с братом на охоту… Разошлись, договорившись встретиться в заданной точке… Джи-пи-эс, рации есть у обоих – не проблема… Спустя часа два услышал выстрелы. Пять раз почти подряд. Понял: брат стреляет. Попробовал связаться по рации – не отвечает, по телефону – не отвечает. Обеспокоился… Да и Джек повел себя странно как-то, нервно… Пошли искать брата. Нашли только через сорок минут… Мертвого. Со стрелой в горле…
* * *
Охотник поднялся на вершину горы, сел на подстилку из мха, припорошенного опавшей листвой, и прислонил арбалет к стволу осины. Осина затрепетала. Охотник осмотрелся. Отсюда открывался такой вид, что захватывало дух, – на много километров скалы и лес, лес и скалы. Осень уже раскрасила массив Петсиваара во все оттенки красного, коричневого, желтого.
  
Среди этой палитры почти потерялась зелень хвойных…
Изо рта Охотника вырывался парок – запыхался, пока поднимался на гору. Да и не жарко уже – осень, север. Охотник вытащил флягу с родниковой водой, сделал глоток. У родника, где набрал воду, он взял последнего оленя – по-видимому, приезжего охотничка. У него была нехарактерная для местных браконьеров вполне приличная экипировка и помповый «браунинг». Прежде чем убить оленя, Охотник стрелой снял шляпу с его головы. То есть предложил ему «дуэль». Совершенно «по-джентльменски»… Дуэли не получилось – олень был слишком напуган, растерян. Он начал стрелять, но невпопад. Однако один из его суматошных выстрелов все-таки прошел недалеко от плеча Охотника. Это бодрит, будоражит кровь…