Поступь молодого бога (СИ)

— Хрисагон просил себе титул Архепромахос, защитник государства, — сказала она вдруг. — Мне кажется, он подойдет для мужа нашей старшей дочери.
— Да, красиво, — покатал я на языке новое слово. — Мне нравится. Покойник был парень умный, хоть и дурак редкостный. Так иногда бывает. Только вот защитником царства будет сам Ил, а наш зять получит титул Дексие ванактос.
— Десница царя царей? — наморщила лоб Креуса. — Действительно, так намного лучше.
  
Ну, подумаешь, накатила на меня небольшая ностальгия. Бывает…
  
Глава 22
 
Год 13 от основания храма. Месяц седьмой, Даматейон, богине плодородия и сбору урожая посвященный.
Следствие затянулось на несколько недель, и даже я сам удивился, какая толпа народу оказалась замазана в дерьме этого заговора. На прием Креусы пришла едва ли треть мятежников, только самые главные. А ведь были еще слуги, приказчики, мелкие и средней руки писцы. Палачи трудились круглосуточно, добывая информацию, которую потом сравнивали между собой дознаватели, жрецы Немезиды, Ищущей Истину. Те, у кого рыльце оказалось в пушку, попытались бежать морем. Их снимали с кораблей, вытаскивали из-под мешков в трюмах и даже ловили, когда они пытались уйти на рыбацких лодках. У меня уже и подвалы закончились, а людей все волокли и волокли. Больше сотни человек получилось.
Впрочем, были и те, кто, узнав про заговор, первым делом побежал доносить. И они, пересидев дома свой короткий страх, теперь ходили гоголем, выпятив грудь, на которую я повесил какую-то специально придуманную для них медальку. Купцы жаждали передела торговых маршрутов и квот, а приказчики, которые настучали на хозяев, не без оснований ждали получения богатого наследства. Ахирам пойдет на крест, его семья до конца своих дней будет ловить рыбу и пасти коз, а бывший слуга станет тамкаром и поведет царский караван к озеру Чад, получая свою законную долю. Он знает там каждый куст, ведь он столько лет верой и правдой служил хозяину.
Донесли на своих начальников и писцы, надеясь занять их места. И они тоже получат положенную награду. В общем, в столице шел многодневный кровавый карнавал, развлекавший чернь не хуже скачек. А вот Креуса, выступившая свидетелем на суде, вызывала теперь у понимающих людей только панический ужас. Выглядело ведь все это так, как будто разыграли мы с ней эту комедию. Сначала длинная размолвка, в которой она поманила к себе всех недовольных. А когда недовольных пересчитали по головам, то спровоцировали их на бунт и прихлопнули одним коротким, точным ударом. Никто даже и подумать не мог, что это именно я, так и не научившись за две жизни понимать женщин, от души наломал дров. Живу с человеком, продуктом своего времени, а все еще подхожу к нему с меркой двадцать первого века. Глупость несусветная, конечно. Спасибо Кассандре и Тарису, разгребли за меня.
— Надоело все! — сказал я, когда суды закончились, и я, ко всеобщему изумлению, помиловал всякую мелкую шелупонь, которая знала про заговор и выжидала, как дело повернется. — Пусть едут на десять лет в медные шахты без права на помилование. Хватит уже крови!
Впрочем, тут я загнул, крови почти не было. Казнь на кресте кровопролития не предусматривает. А вот с одним ушлым товарищем из Фив срочно нужно что-то решать, и при этом как-то умудриться не нарушить наших договоренностей с Рамзесом.
* * *
Второй слуга Амона проснулся от того, что на него вылили кубок пива. Он всегда ставил его рядом с собой, вдруг ночью захочется пить. Пить не хотелось, зато дико болела голова, где нарастала пульсирующая боль. Огнем горел висок, куда пришелся удар, а еще болели руки, безжалостно стянутые веревкой, и саднил рот, в который засунули какую-то вонючую тряпицу. Он не мог пошевелиться, потому что его намертво примотали к узкой кровати. Он лежал на животе, повернув голову набок, и едва мог вздохнуть. Ему было ужасно неудобно, да и пиво промочило постель своей липкой, мерзкой жижей. Рамсеснахт замычал, но тут же ощутил на своей шее леденящий холод кинжала.
— Тихо! Тихо! Тихо! — услышал он успокаивающий шепот. — Ты чего это разошелся, дружок? Если твоя возня разбудит даже кошку, мне придется перебить всех, кто сейчас спит в этом доме. И твоих жен, и детей, и слуг. Поэтому не шуми, жрец. Мы с тобой просто поговорим, а потом я уйду. Если понял, моргни.
Рамсенахт глупо заморгал, пытаясь разглядеть того, кто посмел разбудить его таким жутким образом. Он скосил глаза в сторону, но лица обидчика так и не увидел, оно закрыто платком. А вот рядом… Рамсеснахт снова замычал в ужасе. Голова купца Ахирама лежала на расстоянии ладони от него, оскалив зубы в смертной муке. Ее поклевали птицы, но она неплохо сохранилась, благоухая запахом тлена, соли и меда.
— Я буду говорить, ты будешь слушать, — сказал тот, чье лицо было закрыто платком. — Если будешь шуметь, выколю тебе глаз. Итак, кто я? Я Безымянный. Ты должен был слышать обо мне. Я един во многих лицах, и я служу Богине Справедливого Воздаяния. Дальше! Сегодня ты не умрешь. Моя душа пребывает в печали, но такова воля высших. Твой земной путь еще не закончен. Ты совершил зло, и ты заплатишь за это, жрец. Завтра ты сядешь на корабль и поплывешь в Пер-Рамсес. Ты припадешь к стопам повелителя и будешь умолять, чтобы он позволил тебе оставить свой пост и удалиться в поместье. Там ты сможешь прожить до старости, если не сделаешь еще какую-нибудь глупость. Я ухожу, а ты лежи до утра и думай. Ты можешь поговорить с тем, кого подбил на измену, но он тебе не ответит. Его душа сейчас в Тартаре, и это именно ты его туда отправил. Ты, конечно, можешь проявить отвагу и не послушать меня, но тогда я приду опять, но уже в новом обличье. Это может быть мужчина, женщина, ребенок или старик. Это все равно буду я. И тогда я уже не стану с тобой разговаривать. Ты умрешь очень плохой смертью и будешь страдать каждое мгновение, пока твои глаза видят свет. А потом умрут все, кто тебя любит, и кого любишь ты. Я зарежу даже твою кошку, если ты хоть раз ее погладил. Прощай, жрец. Надеюсь, ты станешь немного умнее, чем был до этого.
Свет лампы потух, и гость вышел из спальни. Раздался шорох на крыше. Безымянный ушел тем же путем, каким и пришел. Рамсеснахт осознал вдруг, насколько он слаб и уязвим. У него ведь даже стражи нет. Ни к чему это здесь, в Стране Возлюбленной. Кто посмеет поднять руку на особу такого ранга! Жрец зажмурил глаза, чтобы не видеть больше жуткой засоленной башки рядом с собой, но он продолжал ощущать ее мерзкий холод. Безымянный, уходя, заботливо подсунул ее к самому лицу, нос к носу. Рамсеснахт сжал зубы в бессилии, он ведь даже не может утереть слез, что текут по его щекам. А еще под ним расплылась постыдная лужа, и с этим он тоже ничего сделать не может. Ему долго придется так лежать, до рассвета не один час.
* * *
Пару месяцев спустя. Пер-Рамзес. Египет.
До сих пор этот разговор вспоминаю. В тот день после некоторых размышлений я решил совершить маленькое чудо. Бог я или не бог, в конце концов. Дело было так.
— Государь!
Кассандра зашла в свой обычный понедельник, держа в руках кипу бумаг. Обычно она без них приходила, потому как памятью обладала исключительной. Но, видимо, сегодня у нее просто какой-то завал случился. Она явно хотела поработать, но было уже поздно. Я всерьез настроился на чудеса, почувствовав себя Дедом Морозом.
— Ты знаешь, Кассандра, — сказал я ей, пристально глядя в глаза. — Мне сегодня во сне Великая Мать явилась. Вот прямо как тебя ее видел. И она сказала, что ты прощена. Она когда-то, очень давно наложила на тебя проклятие, и двое твоих мужей погибли. Проклятия больше нет, твой третий муж подарит тебе дитя.
  
Знаете, есть такие женщины, которые говорят на каждом углу, что замуж они не хотят, и что детей они не хотят тоже. Что все мужики козлы, а от детей одна морока. Вот и Кассандра стала понемногу походить на таких, заведя для верности двух кошек. Только вот ни хрена она, оказывается, не такая. Я смотрю в огромные ореховые глаза, точно такие же, как и Креусы, и вижу, как они наливаются соленой влагой. Я вижу, как мелко задрожали губы, и слышу, как негромкий всхлип переходит в истошный плач. Бумаги разлетелись по всему кабинету, никому не нужные, а Кассандра уткнулась мне в плечо, содрогаясь от рыданий. Ее хватило минут на десять. Она вроде бы успокоилась, но потом из глаз снова начали литься слезы, а я терпеливо гладил ее по плечам и шептал на ухо какую-то успокаивающую чушь.