Запретная для Севера (СИ)

— Вы серьёзно? Чтобы я убила того, кого люблю? — сплевываю слюну, перемешанную с кровью, прямо ему в лицо. — Да пошли вы нахер! Я скорее сдохну, чем сделаю ему больно!
Его лицо темнеет. Он встаёт, вытираясь рукавом свитера.
— Не торопись, девочка. У нас есть время, чтобы тебя переубедить.
Он делает кому-то знак. И в следующую секунду моё адово приспособление снова заносят в комнату.
  
— Нет… — отползаю к стене, вырывая ногти, скребущие по бетону. — Нет! — брыкаюсь в руках охранников, бью, царапаю, падаю из их рук на пол, а потом отбиваюсь, словно кошка, пока на моей шее снова не смыкается железо.
— НЕ-Е-Е-ЕТ! — срываю связки в предсмертном хрипе, а в глазах темнеет от ужаса. Я чувствую ледяной холод пота, стекающего по спине. Каждая клеточка моего тела кричит от отчаяния, зная, что сейчас произойдет.
Я вижу их ухмылки, слышу их смех и понимаю, что для них я не человек, а всего лишь игрушка, которую можно ломать до тех пор, пока от неё ничего не останется. И самая страшная мысль, пронзающая мозг, — это осознание того, что эти крысы правда могут это сделать… И когда я снова окунаюсь в эту симфонию ада и кричу так, как даже сама не подозревала, что умею, понимаю, что больше не выдержу.
Я хочу умереть.
  
70
 
Несколько часов спустя
— Сколько ты видишь пальцев, дорогая? — спрашивает ублюдок, показывая мне два гребаных пальца.
Я знаю, зачем он это делает. Я знаю, почему спрашивает. И я знаю, что ответить, чтобы в очередной раз не сесть в то место, которое до конца моей жизни будет преследовать меня во снах.
— Три, — говорю с четкой установкой, что я права. Да, я, черт возьми, действительно верю в это!
— Умница, — отвечает ходячая мерзость, а потом похлопывает меня по воспаленным от укусов крыс щекам. — Ты же помнишь, о чем мы с тобой говорили? Чтобы не вернуться в клетку и не стать моим очередным питомцем, ты должна сделать всего одну вещь. Какую? — спрашивает монотонно он.
— Убить его, — спокойно отвечаю я.
— Серафима, обратного пути нет. Если ты не сделаешь это, то сделаем мы. А тебе умереть не позволим, дорогая, — смеется он, доставая из клетки одну из крыс и поднося ее к моему лицу.
— Убери, — подрываюсь тут же. — Убери, умоляю, я сделаю всё, что ты скажешь, убери, убери, убери, — я сжимаю голову руками, чтобы заглушить звуки, я закрываю глаза, чтобы стереть воспоминания, я думаю о маме и брате, когда хочу вспомнить о чем-то светлом в моей жизни.
— Все сделаешь, конечно же, сделаешь, милая. И не таких ломали мои красавицы, — больной психопат кладёт свое живое средство для экзекуции обратно, и я выдыхаю.
Спустя несколько минут меня забирают: моют, колют какие-то препараты, переодевают, расчесывают. Я не смотрю в зеркало специально. Не хочу видеть то, что осталось от моего лица. Я, кажется, вообще едва существую. Мир сужается до противного писка в голове и тех указаний, которые дают мне эти люди. Больше ничего не остается. Иногда мне кажется, что после пережитого ужаса я забываю даже свое имя…
После понимаю, что все это время я, оказывается, находилась не в подвале, а в чем-то вроде перевозного контейнера с комнатами. Мы все это время куда-то ехали, и, когда наконец остановились, меня привели в какой-то дом. Вокруг была суматоха, куча вооруженной охраны по периметру, но самое главное — комната психопата. Она была самой крайней от лестницы. Там мне вручили в руки оружие и сказали, что Северин разнес всю Сибирь в поисках меня и теперь, словно огромный белый медведь, надвигается на них. Они не успели отвезти меня далеко, поэтому перевал пришлось делать в обычном двухэтажном доме, а не на заранее подготовленной площадке.
Их планы уже пошли не так, как они рассчитывали, поэтому, прежде чем отпустить меня к Северину, они показали мне то, что окончательно поставило точку в принятии моего решения…
Видеосвязь… Лицо мамы с выражением дикого ужаса, а на ее руках брат… На моем, казалось, лишенном эмоций лице стекает слеза.
— Зачем? Я же сказала, что сделаю это, — мой голос пустой, лишенный всяких эмоций.
— Чтобы не было соблазна повернуть назад, королева, — смеётся ублюдок. — Помни, нас так много, что даже если Север перебьет всех сегодня, мать ты не спасёшь.
Я кидаю на него последний обреченный взгляд, а потом отворачиваюсь, сжимая в руке пистолет.
В следующую секунду мир вокруг меня словно взрывается. За окнами раздаются глухие удары, а потом — треск автоматных очередей, разрывающий тишину дома. Всё погружается в хаос. Охрана, ещё минуту назад стоявшая по краям, судорожно хватает оружие и выбегает из кабинета. Выстрелы уже не на фоне, они звенят эхом прямо над головой, сшибая штукатурку с потолка. Комната наполняется криками и топотом.
— Помни! Если хочешь спасти мать и брата, убей его! Сейчас! — толкает меня псих, и я бегу с охраной на улицу.
Как только меня замечают, перестрелка обрывается. Звуки затихают.
— Она свободна! Мы отпускаем её! — доносится откуда-то крик.
Я выбегаю на улицу и судорожно ищу взглядом лишь одно лицо…
И вижу его. Злой, огромный, словно сама квинтэссенция силы, власти и ярости, Северин идёт мне навстречу быстрым, уверенным шагом. Его глаза находят мои, а потом, даже на расстоянии, я вижу, как он хмурится, создавая выражение дикого сожаления.
Он видит моё расцарапанное лицо, поэтому…
Бегу ему навстречу. Держа этот гребаный пистолет и слыша в ушах мерзкий писк, я бегу в его раскрытые объятия.
Я хочу спастись!
Я хочу выбраться из этого ада!
Я хочу забыть о том, что произошло!
Но не могу…
В миг, когда расстояние между нами сокращается до метра, и я почти влетаю в его объятия, резко вскидываю пистолет, направляя прямо ему в грудь.
Северин останавливается. Его глаза расширяются, но в них нет страха, лишь непонимание. Он смотрит на меня, а потом, не отводя взгляда, поднимает руку, останавливая своих людей, которые уже нацелились на меня. Их оружие опускается. Он не сопротивляется. Ни на секунду. Не убирает мою руку, не останавливает меня. Он позволяет мне это сделать.
За спиной раздаётся мерзкий, торжествующий хохот. Не психа, а того охранника, которому я сломала нос и который лично участвовал в моих пытках.
— Стреляй, иначе я нажимаю кнопку, и твоя мать… А потом твои серые друзья снова будут с тобой! Вечно!
Мой палец ложится на спусковой крючок. Сердце бьётся прямо в горле, отдавая в виски. Я не смотрю в глаза любимого. Не выдержу.
Я в очередной раз предаю его… У меня не остается выбора… у меня остается только он — только пистолет в руках. Только выстрел.
  
71
 
Север
Чистая, концентрированная ярость начинает течь по венам, полностью заполняя мой организм. К хуям летит все: логика, стратегия, выдержка. Остается только первобытный, животный гнев.
Они посмели. Посмели коснуться моей женщины.
Первые часы напоминают лишь кровавый туман. Я не помню лиц, я помню только хруст костей и мольбы тех, кто имел неосторожность попасться мне под руку. Я рву, ломаю, сжигаю. Предателей, которые еще вчера клялись в верности, а сегодня продали меня за призрачную власть, ждет особая участь.
Я беру огнемет и еду в каждый гребаный дом, чтобы сжечь всех. Выжигаю их дотла, оставляя лишь обугленные стены и вой вдов. Женщин и детей я не трогаю, моя гребаная честь не позволяет мне опускаться так же низко, как посмели опуститься они.
Я иду по их следам, как раненый зверь, разрывая каждого, кто мог знать, где она. Несколько глав некогда влиятельных кланов объединились против меня. Крысы, что раньше прятались по норам, сбились в стаю, решив, что вместе смогут загрызть волка. Они собрали армию, перекрыли пути, думали, что застали меня врасплох. Глупцы.
  
Я разорву их внутренности и повешу на площади в назидание местным.
Каждый допрошенный хрипит одно и то же: их много, и Серафиму передают из рук в руки. Никто не говорит мне, где она, и платится за это жизнью. Ярость сменяется холодным, липким отчаянием.