Запретная для Севера (СИ)

— Если бы ты услышал меня, я бы не совершила этих проступков, — хриплю обессилено. Кажется, моё тело начинает сдаваться. Я едва могу дышать.
— Если бы я не слушал тебя, то ты была бы мертва.
— Так убей… — шепчу ему в шею, а когда он отстраняется, чтобы взглянуть мне в глаза, тут же повторяю уже у его губ: — Убей меня. И избавься наконец! Закончатся твои мучения, не нужно будет проживать все наказания со мной, не нужно будет притворяться, что ничего, черт тебя дери, не чувствуешь ко мне и ненавидишь! — с каждым словом голос слабеет, с каждым признанием я ломаю надвое свои понятия, месть, гордость.
  
— Я… никогда не смогу этого сделать, — шепчет мне в губы, а потом резко давит на шею и толкается языком в мой рот.
Я всё ещё злюсь. Я всё ещё обижена, мне больно — но я ощущаю его руки, скользящие по моему телу, его губы — нет, не целующие, — клеймящие.
Я не могу дышать.
Задыхаясь в его объятиях, самозабвенно отвечаю на его поцелуй, обвивая руками массивную шею.
Подхватив меня под ягодицы, он одним рывком стягивает с меня чертово платье, оставляя обнаженной, а потом припадает губами к груди.
— Если не остановишь, я прямо сейчас возьму тебя, Серафима, — рычит мне в шею.
— Ты не можешь, — шепчу неуверенным голосом. — Я не хочу так… Не тогда, когда между нами целая пропасть.
Он утыкается головой мне в шею и тяжело дышит. А потом, выругавшись, несет меня в ещё одну комнату. На этот раз это обычная ванная, просто увеличенных размеров.
Не отпуская меня, он включает горячую воду, от которой тут же начинает идти пар, и начинает меня целовать, пока ванна набирается.
Осторожно кладёт меня в воду, приятно обволакивающую тело, и нависает сверху.
— Чего ты боишься? Разве итальянец не забрал то, что должно было принадлежать мне? — спрашивает хрипло, скользя большой ладонью по моему животу вниз, а потом накрывая ею меня между ног.
— Ты… следил за мной? — голос слабеет, я полностью растворяюсь.
— До момента, когда увидел, как ты его целуешь, — проводит между складок, смотря на меня возбужденным взглядом.
— Представлял себя на его месте? — наглею и тоже провожу по его торсу вниз, касаясь напряженного члена.
Он старается не показывать, как сильно на него повлияло это касание, но по резкому вздоху я и так все поняла.
— Мне не нужно это. Я мог в любую минуту поцеловать тебя, трахать тебя, заставлять кончать подо мной… но я каждый раз давал право тебе решать, когда именно это случится. Верил тебе, с пониманием относился. Нахуя, спрашивается, Серафима? Чтобы ты ебалась с первым встречным? — он начинает круговыми движениями по клитору доводить меня до исступления.
— Это мое тело и моё право! — отвечаю настолько твердо, насколько это возможно, когда один из его пальцев несильно входит внутрь, а другие продолжают сладостную пытку.
— Тогда не смей кончать. Не смей, мать твою, кончать подо мной, иначе накажу, — тяжело дышит, и я машинально начинаю тоже двигать рукой по его члену.
— Тогда и ты не смей, — отвечаю на провокацию и перестаю себя сдерживать. Откидываю голову, подставляя шею под его поцелуи, и громко стону, когда его палец начинает вытворять что-то невообразимое.
Сжав моё бедро, он бьет по моему клитору, наклоняясь к груди и захватывая мой сосок.
Из-за такой позы я больше не могу дотянуться до его члена, и это значит только одно — я проиграю. Живот уже стягивает болезненной сладостью, жар распыляет тело так, что я не могу дышать. Судорожно хватая воздух, обнимаю его лицо руками и тяну к своим губам.
Он поддается. Скользнув языком по моей груди вверх, по шее, он глубоко захватывает мой рот.
Царапаю его плечи, жмусь сильнее, прижимаясь грудью о его торс, который тут же обвиваю ногами. Его член упирается мне между ног, периодически задевая возбужденную кожу.
— Я хочу, чтобы ты кончила с моим членом внутри себя, — рычит мне в шею, а потом кусает ее до приятной боли.
— Не смей!
— Тому ушлепку ты говорила так же? Или сразу раздвинула для него ноги? — он резко сжимает мои щеки, а потом проводит по губам языком и снова глубоко целует.
Между ног тянет настолько, что я готова взорваться! Я даже не замечаю, как сама трусь о его член, пропуская его между складочек, потому что хочу прикосновений, хочу чувствовать его пульсирующей кожей.
— Нет, — отвечаю дерзко, за что он сильно сжимает мою ягодицу. — Ему я дала сразу и с удовольствием, — нагло вру, и он тут же звереет, схватив меня несильно за шею, и подтягивает чуть вверх, а потом одним резким толчком входит во всю длину, вырывая из моего горла безумный, душераздирающий крик боли.
А потом замирает, с ужасом посмотрев на меня.
— Ты… — он убирает руку с шеи и кладёт на мою щеку. — Ты сумасшедшая?
Удивительно, как среди возбуждения на его лице я распознаю боль.
— Так бывает, когда ты веришь всем, только не мне. Разве я могла так поступить с тобой?
  
57
 
Север
Отшатываюсь от Серафимы так резко, словно от удара высоковольтным напряжением. Пах простреливает болью. Сердце судорожно рвётся из груди, и мне кажется, будто кто-то сжимает его в кулаке, безжалостно выдавливая остатки жизни.
Я смотрю на искаженное болью лицо той, кто ковыряет мою изрубленную на части душу, и не могу поверить, что… так ошибался.
Как позволил ненависти и слепой ревности застлать разум до такой степени, что единственная, кому я когда-либо доверял душу, теперь страдает из-за меня?
— Ты… — она тянет ко мне свою ладошку, но я не могу позволить ей прикоснуться.
Я не могу позволить себе дать ей прикоснуться.
— Все нормально! — выкрикивает вопреки своему состоянию, но я лишь веду головой из стороны в сторону.
— Это ненормально, — с трудом хриплю, а потом беру полотенце и запахиваю на бедрах. В висках звенит, в глазах туман, которого там от природы быть не должно.
Я же не могу сломаться из-за такого… не могу позволить себе такую слабость.
Взяв второе полотенце, подхожу к ванне. Не смотрю на неё. Коротко киваю головой, и, когда Серафима привстает, закутываю ее по горло, после чего подхватываю на руки, ощущая, как тепло её тела пронзает меня до самого сердца, в очередной раз напоминания о том, как эта женщина действует на меня. Будто я могу забыть… будто это вообще можно забыть!
Невозможно.
— Вам… что-нибудь нужно? — спрашивает, увидев нас, домоуправляющая.
— Нет, — отвечаю грубо, потому что похуй сейчас на всех. Сейчас весь мир для меня — бессмысленный шум за закрытым окном.
Заношу Серафиму в изначально подготовленную для неё комнату с огромной кроватью и чертовым, мать его, балдахином, укладываю и укрываю одеялом.
Она смотрит на меня, а я не смелюсь посмотреть ей в глаза.
— Тебе больно? — спрашиваю, когда уже собираюсь выходить. — Я могу попросить принести тебе обес…
— Мне не больно, — перебивает громко, — мне плохо, одиноко и очень страшно, Северин. Что мы будем делать, кто я для тебя?
Вибрация боли в её голосе ранит сильнее, чем любой удар. Я — убийца, я — палач. В моей жизни не должно быть слабостей.
Но вот я поворачиваю к ней голову. Вот вижу, как она плачет, и слёзы расползаются по её щекам, и это режет меня изнутри, делая настолько слабым, что, узнай об этом мои враги, без труда сломили бы.
— Мы поговорим об этом потом, отдохни, — устало тру переносицу, понимая, что, прежде чем мы действительно обо всём поговорим, мне нужно обладать полной, достоверной, мать его, информацией о том, что произошло в день смерти Святославы Одинцовой!
— Я хочу сейчас! Не могу больше ждать!
  
Красота ее отчаянной боли чудовищна. Я должен был убить ее… самому смешно от абсурдности этой фразы.
Серафима Одинцова стала моей религией, моей основой основ. Даже если она испепелит этот мир, кажется, я не смогу ее разлюбить.
Я считал ее шлюхой, предательницей, виновной в убийстве, черт подери, брата…