На дне Марса пустыни

– Да. Грибница – часть этого организма. Она прорастает в каждом бадавии, в той или иной мере. Без нее нельзя жить вне Обители – не хватит кислорода, связи с миром.
– Но почему я чувствую так много? Я всегда считал себя… обычным.
Сетер усмехнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщин.
– Все наоборот, Имба. У тебя низкая восприимчивость. Ты не перегружен связью с Симбионтом детства, как другие бадавии. Это позволит сохранять ясность ума и найти другие пути. Кроме того, ты сможешь использовать свои способности.
  
– Использовать… для чего? – спросил Имба.
Сетер посмотрел ему прямо в глаза.
– Для защиты человеческой цивилизации, сынок. Я рад, что грибница прорастает в тебе так быстро. И что не она подчинила тебя, а ты ее. Обычно это долгий и мучительный процесс. Теперь мы можем выйти наружу. Одевайся.
Имба огляделся. Подземелье, сплетенное из живых гифов, не имело окон или привычных дверей. Свет лился из корней, свисавших с потолка. Бадавии были заняты повседневными делами: женщины собирали урожай грибов, мужчины чинили инструменты, подростки тренировались, дети шумно играли. Имба вернулся в свою нишу, коснулся стены – грибница выдвинула шкаф с одеждой. Он выбрал костюм из плотной ткани, сапоги из кожи тушканчиков, проверил ИГК, взял запас батарей.
Сетер провел его к дальней, глухой стене, вдоль которой тянулись силовые кабели. Имба знал: провода шли к изотопному источнику, зарытому в сотнях метрах от Обители. Электричество нужно было для обогрева и освещения. Грибница оплетала стену, но вокруг кабелей поверхность была голой – Симбионт не выносил электромагнитного поля.
Гифы сплелись в спиральную лестницу, уходящую вверх. Они поднимались долго; Имба не ожидал, что Обитель залегает так глубоко. Снаружи был день. Солнце едва пробивалось сквозь пыль. Кислорода – чуть больше пяти процентов; Имба надел ИГК и ощутил привкус обогащенной смеси. Кислород не имел вкуса, но колонисты узнавали его концентрацию по ощущениям на языке.
– Можно присесть и здесь, но вон у той темной скалы будет удобнее.
Не дожидаясь сына, отец быстро двинулся к скале. Имба потянулся к регулятору ИГК, привычным жестом собираясь добавить генерацию кислорода, но внезапная мысль остановила его руку на полпути. Вместо этого он снял маску – и воздух, терпкий, пыльный, но живой, хлынул в легкие. Он мог дышать! Воин, удивленно качнув головой, выключил аппарат и последовал за Сетером.
Подошвы его сапог, тонкие и почти невесомые, вдавливались в песок, впитывая редкое тепло марсианского солнца. Отец обернулся и сделал одобрительный жест.
– В зависимости от того, насколько ты отдохнул, Симбионт может дать тебе час-два нормального дыхания. Потом требуется перерыв. Ты можешь впасть в торпор [2] или воспользоваться ИГК. Самые выносливые из нас могут идти целый день без маски, а южане, говорят, и того больше. Но мы пришли.
У подножия скалы лежал коврик из грубого волокна. Имба опустился на него, прислонившись спиной к прохладной поверхности скалы. Воздух вокруг был густым и тяжелым: сладковатые и затхлые запахи из вентиляции Обители смешивался с терпкой пылью пустыни.
Сетер сел напротив, скрестив ноги, – неподвижный, словно корень древнего дерева, проросший сквозь камень. Его лицо, изрезанное морщинами, напоминало карту бурь, а глаза, обычно спокойные и мудрые, сейчас горели странным, почти фанатическим огнем. Он заговорил о южанах.
– Они твари Субстрата, – прохрипел Сетер, и его голос, низкий и густой, будто оседал на губах, как марсианская пыль. – Не люди. Они возникли из глубин планеты, из тех мест, куда не ступала нога человека. Их тела… они адаптированы к темному сердцу Марса. Они обитают там, где мы лишь можем мечтать о выживании.
Имба вяло кивал, разглядывая причудливый узор на ковре. Он слышал эти истории раньше – легенды, сказки для детей, чтобы те не бродили по ночам в поисках приключений. Но сейчас, под тяжелым взглядом отца и в тишине пустыни, все это обретало пугающую осязаемость. Он машинально вытащил телефон и сделал снимок, будто пытаясь запечатлеть не столько момент, сколько ощущение надвигающейся неизвестности.
– Они охотятся, – продолжил Сетер, и в его голосе, прежде спокойном, прозвучала неприкрытая ненависть. – Не ради еды. Ради… развлечения. Они выслеживают нас, бадавиев, как мы выслеживаем песчаных тушканчиков. Они наблюдают, изучают, а потом нападают.
Сетер медленно достал из-за пояса небольшой кинжал, выкованный из полос светлого и темного металла.
– Их кожа покрыта чешуей. Уязвимые места – суставы и глаза. Но попасть в них… это искусство. Нужно чувствовать движения, предугадывать их действия. Они двигаются быстро и бесшумно, словно тени.
Он начал демонстрировать приемы, используя ковер как тренировочную площадку. Его движения были плавными, точными, смертельно опасными – каждый поворот, каждый выпад оттачивался поколениями пустынников. Имба смотрел на это с отстраненностью, будто наблюдал за спектаклем. Все это казалось далеким и ненужным. Когда его натаскивал Кемер, было ясно, что для схваток с людьми. Отец же готовил его к боям с мифическими чудовищами.
– Их слабость – звук, – продолжил Сетер, прерывая демонстрацию. – Они чувствительны к вибрациям. Громкий удар, взрыв… может дезориентировать их, дать шанс на побег.
Имба впитывал новую информацию, но мысли неизменно возвращались к Колонии и Ладе. Ее смех, прикосновения, запах свежего воздуха в оранжереях – все это оставалось где-то далеко. Здесь же была только сухая теория выживания в мире, которому не нужны ни люди, ни их мечты. Будущее в Колонии осталось позади – это осознание пришло внезапно и болезненно. Он больше не был горожанином, бойцом Сопротивления, клириком, мечтающим о карьере и любви. Теперь он сын бадавиев, изгнанник, обреченный на жизнь в пустыне. Но под слоями тоски уже начинало появляться другое ощущение: пустыня – не конец, а начало. Он все еще держался за прошлое, но ветер пустыни звал его дальше, в неизвестность, которая становилась его домом.
Сетер закончил свой рассказ и пристально посмотрел на сына.
– Ты должен научиться, – голос прозвучал твердо, без возможности возражения. – Это твой долг перед предками. Это твой шанс выжить.
Имба молчал, уставившись в песок у своих ног. Он чувствовал себя оторванным от всего, что составляло его мир.
– И еще, – продолжил Сетер. – Лака, Мать Обители, говорила тебе о цветке пустыни. Если увидишь такое – держись от него подальше.
– Почему, отец? Лака говорила, что это символ из Черной Книги.
Сетер коснулся двумя пальцами горла жестом скорби.
– Бадавии приручили Симбионт, но Субстрат остался диким. Мы не можем его укротить, мы можем только держаться от него подальше. Многие бадавии искали этот цветок, чтобы вступить в контакт с Субстратом и подчинить его. Но никто не вернулся. Пустыня поглотила их. Это ловушка для тех, кто слишком рвется к невозможному.
Имба задумался о странной зависимости бадавиев от древнего марсианского организма. Они не могли жить без него – и не могли жить с ним.
– А теперь, мой сын, ты должен совершить свой первый самостоятельный поход по пустыне. Не геройствуй, просто пройди.
Имба не возражал, потому что этот поход помог бы ему привести свои мысли в порядок вдали от Обители.
Прошли дни. Песок скрипел под комбезом бадавиев, каждый вдох резал легкие пыльным марсианским воздухом. Имба совершил первый самостоятельный переход – почти сто километров за три дня, через барханы и каменные поля, где ветер вырезал из скал странные лики. Он топнул по знакомому камню, и скрытый люк с шипением открыл спуск в Обитель. Симбионт слушался его все лучше – грибница проросла в легкие, превращая ядовитый воздух в жизнь.
  
Имба спустился в полумрак, прошел по узкому коридору в хижину. Здесь он воссоздал кусок прошлого: стол, стулья, шкаф, кровать с подобием матраса. Сетер и Лака молча качали головами – в Обители предметы появлялись лишь по необходимости и исчезали после использования. Бадавии экономили энергию и ресурсы.