Пташка Барса (СИ)

Молот из тех, у кого вообще в башке ни одного стоп-крана. Хочет – берёт в ту же секунду. Не нравится? Срывается и разносит всех.
Молот здесь дольше меня. Но из-за сорванного характера клуб ему не перешёл.
– Слышь, бля, – вскидывается Молот. – Ты меня трусом назвал?
– Нет, – качаю головой спокойно. – И не думал. Знаю, что ты пацана легко уложишь. Но все вопросы у нас решаются на ринге. Кто проебал проверку и не заметил заточку – получит лично от меня.
  
Гул в груди отдаётся, как бас в клубе. Сердце работает на пределе, но я – спокоен. Наружу ничего не пускаю. Только взгляд, прямой, без шараханий.
– Я его раздавлю. Он мертвец, – рычит Молот, глаза налились кровью.
Всё, включился. У него перед глазами не люди – мишени. А внутри – гремучая смесь ярости и кайфа. Он любит рвать.
– Если так решишь. Твоё право, – отзываюсь тихо. – Но на ринге.
Каждое слово даётся усилием. Не потому, что трудно говорить – а потому что каждое должно лечь точно.
Я не только с Молотом говорю, я со всеми. Со всей этой кипящей, еле сдерживаемой массой.
Мне не нужен хаос. Мне нужны правила. Свои, но правила. Потому что, если сейчас всё разнесут, – будут шмоны, изоляции, допросы.
А мне, сука, нельзя терять ни минуты. У меня режим – тоньше волоса. Свиданки, провоз, контроль на проходке – всё выстроено.
И сейчас одна гнилая драка может снести всё к хуям.
Кое-как дожимаю Молота. Смотрит в упор, скулы хрустят от сжатия. Но кивает. Грубо, резко, как удар в корпус. Типа, ладно. На ринге. Без говна.
Разворачиваюсь.
Толпа чуть шевелится, отступает. Воздух по-прежнему натянутый, как канат. Но уже не на разрыв. На выдержку.
Цепляю краем взгляда пташку. Сжавшаяся, худенькая, стоит, как мышь на пороге львиного вольера. За мной держится – и на том спасибо.
Тим смотрит издалека, готов в любой момент вмешаться. Но я пока рулю сам.
Пацан, что с заточкой, стоит в толпе. Бледный, как лист. Пот стекает по вискам. Губы дрожат, взгляд бегает, но держится.
Молодой. Горячий. И, сука, тупой. Лез туда, куда не просили. Хотел показать, что не мразь. А показал, что безмозглый.
Я подхожу к нему, не спеша. Шаги тяжёлые, будто по земле, что вот-вот взорвётся.
– Барс, – ко мне выходит Кобец. Главный из той группы. – Пацан сглупил. Пересрал. Молот его вызвал за неправильное слово. Первая ходка, двадцать лет.
– На биографию мне похуй, – отрезаю резко. – Меня интересуют правила. Которые он нарушил.
Кобец кивает, но стоит. Смотрит мне в глаза. Вижу, как давит в себе что-то.
Слова, сопли, память про свою первую ходку – хер его знает, что у него там на душе. Мне не интересно.
– Знаю, – продолжает тот. – Но жалко. Его к нам засунули, хотя там хуйня статья. По полной впаяли и к нам, на жестяк. Реально жалко.
– Я не жалостливый.
Кобец поджимает губы, принимая мой ответ. Не давит, но и не отходит. Стоит. Тупо стоит. Упёртый.
Сука, он этих убогих по углам собирает. Всех сопливых, битых жизнью. Тащит на себе, будто мессию из себя строит.
С молодухи ещё срок мотает и до сих пор эту дурь из башки не выкинул. Всех жалеет. Всех, кроме себя.
– Бой через неделю поставлю, – произношу, холодно. – Там скоро Молоту шлюху подгонят. Пар сгонит, подобреет. Но ничего не обещаю.
– Спасибо, Барс. Я не забуду.
Киваю. Разворачиваюсь, иду прочь.
Адреналин ещё брызжет в кровь, сердце молотит, будто хочу кого-то убить, но руки уже расслаблены.
Тело отходит. На автомате выдыхаю. Медленно, сквозь стиснутые зубы.
Разрулил. Главное – это. Молот поначалу мог сорваться. Сука опасный. У него, если крышу рвёт – уже не тормозит. Берёт и давит. Потому что может. Потому что кайф ловит от разрушения.
И старше меня, и ярче. За счёт безбашенности.
Если с ним разрулил и с Кобецом договорился – уже всё позади. Мелькие нюансы осталось решить.
Но напряжение не уходит до конца. Потому что внутри что-то зудит. Сильно, жгуче. Херачит по затылку так, что всё тело в напряжении.
Бросаю взгляд в сторону. Внутри всё через мясорубку пропускает, перекручивая внутренности.
Пташки рядом нет.
  
Глава 55
 
Я слышу шум, отголоски голосов где-то вдалеке, но это будто за стеклом. Мне страшно. До трясучки, до тошноты.
Сердце долбит так, что кажется – его слышно всем. Оно не просто бьётся – оно мечется, как зверь, загнанный в клетку.
Я сжимаюсь, сжимаюсь, сжимаюсь. Хочу исчезнуть. Пропасть. Раствориться в воздухе.
Я знаю, что Барс бы меня не оставил. Не дал никому даже пальцем меня тронуть. Я верю в него.
Но меня всё равно трясёт.
Особенно когда ощущаю резкий толчок в сторону. Чьи-то пальцы вцепляются в запястье. Меня утаскивают.
Я задыхаюсь. Хочу крикнуть. Рот раскрыт, но голос застревает. Гортань пылает, как от ожога.
Барс говорил – не кричать. Не выдавать себя.
Меня впечатывают в какую-то нишу, может, между стен, может, в тень. Резко, грубо, так, что спина стукается о бетон.
– Охуеть, – гундосит кто-то рядом. – Это что за подарок? Барс решил охоту на шлюшку устроить? Так я поймал.
Незнакомец стоит впритык. Смердит перегаром и табаком. Я чувствую, как у меня от паники сводит живот.
Я не могу дышать. Не могу думать. Я качаю головой, пытаясь нахмуриться, сжать лицо, сделать его грубее, резче.
Кислота страха расползается по венам. Как будто по мне кипяток разлили. Я представляю, что мужчина сейчас прикоснётся.
Страх обвивает горло, сжимает грудь, перехватывает дыхание так, что я судорожно хватаю воздух, но лёгкие будто отказываются работать.
Тошнота подступает волной, подкатывает к горлу. Ужас бьётся в грудной клетке. Такой, от которого тело перестаёт слушаться, а мысли превращаются в рваные обрывки.
Меня трясёт. Колени подгибаются, зубы стучат, и я изо всех сил сжимаю челюсть, чтобы не выдать себя звуком.
Взгляд незнакомца ползёт по мне медленно, липко. Маслянистый, оценивающий. От него хочется содрать с себя кожу.
Я чувствую себя… Испачканной. Осквернённой уже сейчас, ещё до чего‑то реального. От одного только взгляда.
От этого мерзкого ощущения, что меня рассматривают не как человека, а как вещь.
Меня мутит. Нужно к Барсу! Как-то дать понять, что я здесь. Позвать его, маякнуть.
Внутри всё рвётся к нему, беззвучно, со рвущимся отчаянием. Самир найдёт меня, обязательно.
– Не знаю, что за хуйня тут происходит, – мужчина ухмыляется. – Но давай по‑быстрому. И разойдёмся. Будешь брыкаться – узнают все. По кругу пойдёшь.
Слова врезаются в меня, как удары. Грубые, грязные, унизительные. От них внутри что‑то ломается с хрустом.
Меня трясёт ещё сильнее. Так, что я едва стою. Слёзы жгут глаза, но я не позволяю им пролиться.
Нельзя. Нельзя. Нельзя.
Я сжимаю губы, чувствуя солёный привкус крови. Боль хоть как‑то заземляет. Не даёт сорваться в темноту страха.
Нужно просто закричать.
Я знаю это головой. Чётко, ясно. Как формулу.
Распахнуть рот и выпустить этот звук наружу – громкий, рвущий, дикий. Барс услышит. Он найдёт. Он придёт.
Самир разнесёт здесь всё к чёрту, но меня вытащит. Я знаю это так же точно, как то, что сейчас стою на ногах и дышу.
От одной этой мысли внутри вспыхивает искра надежды – болезненная, горячая.
Я пытаюсь. Открываю рот. Пытаюсь вдохнуть глубже.
И… Ничего.
Горло будто схлопывается. Словно кто-то пережал голосовые связки. Звук застревает где‑то в груди, ломается, рассыпается.
Вместо крика – только жалкий, рваный всхлип, который я не могу остановить.
Рука мужчины смыкается у меня на талии – и мир окончательно плывёт. Меня накрывает волной такой тошноты, что темнеет в глазах.
  
Кожа горит, по спине бегут мурашки, холодные и липкие. Кажется, я сейчас отключусь.
– Сочту за согласие, – слышу я мерзкий, самодовольный голос. – Да не трясись ты. Тебе понравится. Или это ты уже возбудилась?