Пташка Барса (СИ)

Это не угроза. Это предупреждение. Слишком хорошо знаю, чем заканчиваются такие игры.
Пташка замолкает. Только пыхтит. Носом в шею. Тепло от неё, как от печки.
Мы лежим вплотную. Её бедро на моём. Рука у меня под её поясницей. Голова на груди. Сердце стучит ровно.
Пиздец, как охуенно.
Даже не потому, что рядом. Не потому, что можно было бы сейчас повернуть её на живот и взять, как хочется.
  
Чистый, особый кайф. В котором виноват ебучий вискарь, вмазавший в башку. Мозги размякли, чувства попёрли.
Обычно мне баба нужна только для одного. Взял – и дальше пошёл. А тут другого охота.
– Поняла, – выдыхает она спустя вечность. – Спи уже, запойный мой. Завтра философствовать продолжишь.
  
Глава 40. Барс
 
Башка трещит. Такое ощущение, будто кто-то с утра раннего вбил мне лом в висок и проворачивает его, сука, не спеша.
Каждый вдох – как молот по черепу. Каждый шум – как выстрел в ухо. Медленно распахиваю глаза, прикрываю от света. Мутит.
Сажусь. Тело ноет, суставы хрустят. Морщусь. Сука. Обычно я пью – и всё по кайфу. А тут? Тут мозги, блядь, отшибло.
Вчера к пташке попёрся. Какой, нахуй, Барс? Какой, нахуй, хищник? Сам в петлю залез, как последний идиот.
Внутри всё скребёт. Не от пьянки. От злости. От этой, блядь, тяги к ней. Тупой, вымученной, но живучей как таракан.
Пташка, сука, как зараза – въелась под кожу. Тепло её, запах, даже ебучее ворчание «запойный мой» – всё сидит в башке. Как вирус.
Протягиваю руку, хватаю пачку сигарет. Зажигаю. Первый затяг – ад. Второй – чуть лучше. На третьем уже можно думать.
Оглядываюсь, пытаясь найти пепельницу. Замечаю стакан воды на тумбе. Тянусь за ним.
Холодное стекло стакана приятно режет ладонь. Делаю глоток. Второй. Третий.
Вода ледяная, свежая, будто горлом бритвой прошлась – охуенно. Немного отпускает.
Втягиваю воздух. И тут замечаю – рядом, на подставке, валяется что-то маленькое, круглое. Белая таблетка.
Перекатываю её в пальцах, верчу. Без упаковки. Но вид знакомый – от головы и похмелья.
Тихо выдыхаю. Бросаю таблетку в воду. Та с шипением начинает растворяться, бурлит, как воронка перед тем, как засосёт.
Пью залпом. Гадость та ещё, но после немного полегче. Тошнота отступает. Звон в висках уходит.
Но внутри – странное. Что за хуйня вообще?
Пташка позаботилась, подготовила всё, чтобы я сразу в себя пришёл? Внимание проявила?
И нахера ей это? Выгода в чём?
Зачем беспокоиться и готовить для меня подобный подгон? Нихера не понимаю.
Я привык к тому, что всё сам. И подобные мелкие детали нахер выносят мне башку.
Бросаю сигарету в стакан с остатками воды, поднимаюсь, направляясь не первый этаж.
Слышу, как внизу что-то шуршит. Пташка крутится у плиты, поправляя тонкую майку.
Бёдра мелькают из-под шортиков, будто случайно. Упругая задница подрагивает в такт музыке, рисуя восьмёрки.
Блядь. Нельзя так выглядеть. Нельзя так шевелиться.
Член напрягся. Без приветствия. Башка, едва начав работать, отдала всю кровь в пах.
Смотрю на изгиб её спины. На тонкие лопатки под тканью. На бёдра. На то, как она пританцовывает, переминаясь с ноги на ногу.
– Ох, – она вздрагивает, замечая меня. – Ты уже проснулся.
– Вроде того, – я морщусь, потягиваясь. – Намылилась куда-то?
– У меня учёба. Помнишь, мы договорились?
– Нихера. Это была разовая сделка, пташка. Так что…
Пташка притворно ахает, как кукольная актриса в дешёвом порно: округляет глаза, медленно втягивает воздух сквозь розовые губки. Хлопает ресницами. Выставляет вперёд губки бантиком.
И вся такая сука – невинная. Нарисованная. Мягкая. А в глазах искрит. Она играет. Провоцирует.
Морщусь. Во-первых, от этого фарса. Ненавижу, когда ломают из себя пугливых цыпочек.
Во-вторых… Сука, пиздец как возбуждает.
Стою, смотрю на неё, и внутри поднимается жар. Медленный, вязкий. Хочется подойти, схватить за затылок, притянуть, сжать её эти надутые губки пальцами.
Невинная, блядь. Ща покажу, как выглядит настоящая беззащитность.
– Ты ведь ночью сам учил меня! – она взмахивает лопаткой. – Что нужно следовать своим желаниям. Вот я и следую. Я хочу на учёбу.
– Чтобы потом к Самойлову съебаться?!
Голос сорван, с хрипотцой, с оскалом. Пальцы сжимаются. Мышцы напрягаются. Грудная клетка будто узким обручем сдавлена.
Гнев вспыхивает, как спичка в бензобак. Мгновенно. От звука её голоса, от этих её наивных глаз, от того, как она просто решила, что может вот так уйти.
Словно не я решаю, когда и куда она может.
Сводит челюсти так, что зубы скрипят. В глазах плывут красные пятна, и её образ в них двоится: то она невинная жертва, то расчётливая бестия.
Ревность выкручивает внутренности. Сам факт этой ревности бесит до чертиков.
– Ох, нет, – она тихо вздыхает. – Хотя… Ну, в принципе, и ты можешь с ним поговорить. Знаешь, он… Я документы переводила. Хочу узнать, заплатят ли мне.
– Тебе бабок не хватает? – рычу недовольно. – У меня их дохуя.
– Рада за тебя?
Пташка хлопает ресницами, растерянно смотрит на меня. Веки чуть дрожат, взгляд плавает, а брови то поднимаются, то съезжают вниз.
Я приближаюсь. Внутри пружина гнева сжимается, вибрирует. В жилах гул – пульсация, будто сердце не в груди, а в висках и кулаках.
– Я не… Ну, у тебя есть деньги, – бормочет она, будто оправдывается. – Но меня это как касается? Мне нужно зарабатывать и…
– Я, блядь, тебе дам эти бабки. А тему с Самойловым закрыли. Навсегда. Слышишь?
– Но зачем тебе это делать?
Она замирает. Глаза расширены, в них – туман из шока и попытки что-то сообразить.
Она реально не понимает? Правда не доходит? Или гонит? Или, сука, делает вид, что всё это просто так, по фану?
Блядь.
Наступаю на пташку, вдавливая в столешницу. Руки ставлю по бокам от её бёдер. Нависаю. Втягиваю её цветочный запах.
– Потому что я так сказал, – рычу сквозь зубы, глядя, как она дёргается. – Поняла, пташка?
– Но…
– Считай, я тебя нанял. Моя помощница теперь. И если ещё раз увижу тебя рядом с этим ёбаным Самойловым…
Она прикусывает губу. Специально, сука. Проверяет, насколько я на грани.
– То что? – выгибает бровь.
– То пиздец тебе, пташка, – шепчу почти ласково, но пальцы уже сжимаются на её бёдрах. – Неделю ноги сдвинуть не сможешь. Не сможешь даже сидеть. Будешь помнить, чья ты. Каждой, блядь, клеткой будешь помнить.
  
Глава 40.1
 
Плечи девчонки вздрагивают мелко-мелко, как у птички, попавшей в лапы.
Мелкая дрожь пробегает по её телу, а у меня в паху уже пожар. Вставляет. Охуеть как заводит её реакция.
Её ебучая искренность в каждом движении. Открытый страх, смущение, желание. Открытая книга, без мелкого шрифта.
В висках стучит тяжело, ритмично, разливая возбуждение по телу.
Девчонка рвано вдыхает, когда я наклоняюсь ближе. Её глаза, огромные, потемневшие от эмоций.
А эти её губы… Блядь. Сочные, чуть приоткрытые, нижняя подрагивает, привлекая всё сильнее.
Я наваливаюсь на неё всем весом, вжимаю в холодный камень столешницы, и мой рот находит её губы.
Я целую её жадно, страстно, без всякой нежности, о которой она, может, читала в своих дурацких книжках.
Мои губы жёсткие, требовательные, зубы слегка задевают её мягкость, и она…
Из её горла вырывается короткое, обрывающееся «ох», тёплое и влажное между наших слипшихся губ. И я пользуюсь этим.
Рука срывается с её бока, впивается в её волосы у затылка, фиксируя, не давая вырваться. Мне нужна вся её покорность. Мне нужна вся её дрожь.
  
В голове пляшут искры, зрение затуманивается красноватым маревом. Каждый мускул в моём теле напряжён до каменной твёрдости, готовый к действию.
Целую так, чтобы прочувствовала. Чтобы охуела от того, как сильно я её хочу. Ещё. Глубже. Жёстче.