Пташка Барса (СИ)

А сейчас пташка его нахуй сносит. По кирпичу. Своими взглядами, этим тоном, этой ебучей самоуверенностью, которую будто из крови и яда смешала.
Внутри жжёт. Не тепло – а кислота. Жидкий огонь. Всё пульсирует. Рвёт к чёрту.
Хочется схватить – за запястья, за волосы, за то, что первое попадётся. Прижать к себе. Заставить заткнуться, подчиниться.
И трахнуть. Чтобы всё вспомнила. Кто она. Чья.
  
Чтобы все мысли о Самойлове, если они были, вылетели с первым толчком. Чтобы она даже во сне больше не путалась, где её место.
А она, сука, будто специально. Сидит. Играет. Нарывается. Губы дует, ужиная.
У меня хуй наливается тут же. Мгновенно. Как на выстрел. Как на приказ.
В руках – зуд. Растекается по венам, всё тело охватывает. Едва держусь, чтобы не сорваться.
– Я пошла, – она отодвигает тарелку. – У меня ещё учёба.
– Хуй ты… – цежу.
– У нас разве не договор? Я спокойно учусь. Это ты обещал. В прошлый раз. Когда наговорил лишнего. Но, видимо, учиться – не твоё.
Колкий комментарий взрывает всё к херам. Как спичка в бензобак. Контроль рвётся. Тонко, стремительно, как ржавый трос под давлением.
Дышу хрипло, рвано. Кулаки сжимаются. Хуй ноет, потому что эта сучка меня ещё и заводит.
Бешеная. Гордая. С характером на миллион, и с языком, за который давно надо бы наказать.
Ощущаю этот момент. Когда в груди щёлкает. К херам рвутся последние нити здравого смысла.
Я в моменте оказываюсь рядом перед девчонкой, успевшей встать. Ярость пульсирует внутри. Пульсирует. Клокочет. Пузырится, как кипяток.
На неё. И на себя, сука. Потому что позволяю ей пробираться в башку.
Поселилась там. Живёт. Нити тянет. И я – срываюсь. Как зависимый. Как кретин.
Но хочу ещё. Всего хочу. И впервые в жизни настолько хуярит, что похуй на всё.
И надо бы… По логике, надо бы нахуй послать. Просто – всё. Закончилось. Восвояси. Отправить подальше.
Приставить охрану, чтобы в этот раз не проебали. Пусть будет под защитой, но подальше.
Мне не нужны ни ебанутые разборки. Ни женские истерики. Ни вот эти качели. Я не создан для этого.
Мне проще – холодно. Прямо. Чётко. Без привязок.
Просто отпустить бы. Логично. Грамотно.
А руки вот – тянутся. И взгляд не уходит.
Держит. Хуй пойми чем. Без верёвок, без клеток. Но вонзилась – и сидит. Где-то под кожей.
– Что-то ещё? – кривится. – Мне не до тебя.
Холодная ярость прокатывается по телу.
– Аккуратнее, пташка, – чеканю. – Ты и так уже на грани.
– Да? А дальше что? Попытаешься снова меня… Этого не будет. Ничего не будет. Я не…
– Уверена?
Не даю ей ответить. Перехватываю. Резко. Жёстко. Одним движением. Словно автомат перезарядил.
Хватаю за талию. Притягиваю. Впечатываю в себя. Сердце долбит. Как будто барабан.
Она вздрагивает в моих руках. Мелкая дрожь – прямо под пальцами. Чувствую её, как ток. Как будто сам под напряжением.
Пиздец как хочу. Не просто – трахнуть. Не просто – сорваться. Хочу всю. Целиком
– Да, – бросает она. – Уверена. Я в шаге, чтобы огреть тебя сковородкой, Самир. Я буду плакать и бить тебя, понял?
– Плакать? – цежу, чувствуя, как бешенство уходит в сторону.
– Я не… Просто дай мне уйти. Черт, я не… Проклятые месячные.
Последнее она уже не говорит – бормочет. Едва слышно. Её глаза стеклянеют. И тут же – слёзы.
Крупные. Тяжёлые. По одной. Подбородок – подрагивает. Ресницы слиплись, губы дрожат.
Сука.
Блядь.
И чё делать-то?
  
Глава 36.1
 
Она плачет. В моих руках. Слёзы настоящие. Настолько, что в горле першит от их звука.
Настолько, что даже у меня в груди будто хуй пойми что дёргается.
И я стою, как дебил. Не ебу, как успокаивать. Вообще не знаю, что с ней делать, когда она вот так.
И что её на этот раз привело к слезам – тоже непонятно. Потому что пару минут назад сама же сковородкой угрожала
Я, вроде как, мужик, должен что-то делать. Но чё – хуй его знает. Я не из тех, кто гладит по головке.
У меня слова не про «успокойся, милая», у меня про «заткнись и соберись».
Только тут не скажешь. Потому что, сука, не играет она. Нихуя не похоже на то, что она выдавливала в лифте.
Тогда – да. Тогда вывела конкретно. Стояла, кривилась, прижималась, как кошка, и бормотала про «обидел». Манипулировала.
Выбесила пиздец.
Чисто керосином по ярости прошлась. А я и так на грани ходил.
Ненавижу, когда пытаются надавить. Когда играют на жалости. Столько баб было – выть начинали, стоило только тон повысить.
И все думали, что найдут слабинку.
Ни у одной не получилось.
Но её жалкие попытки после того, как застукал её в офисе Самойлова…
Это было последним перерезанным проводом. Детонация.
Она всхлипывает, шмыгает носом. В моей башке пусто. Ни одного правильного слова, ни одного чёткого действия.
Крепче сжимаю её. Пальцы упираются в лопатки, чувствую, как дышит рвано.
Пташка упирается лбом в мою грудь, сжимается, будто под кожей спрятаться хочет. А я прижимаю крепче.
Какого хуя вообще? Я не нанимался возиться с рыдающими девками. Не моя зона.
А тут – язык не поворачивается её отбрить.
– Бля, – выдыхаю. – Чё ты там сказала? Красные у тебя пошли?
Она вскидывает голову. Заплаканная. Глаза как озёра – огромные, мокрые, ресницы слиплись.
– Что? – хмурится. – Не поняла.
– Ну а хули? Не только тебе можно непонятными метафорами швыряться. Месячные?
– Да, но… Не смей это на них спихивать! Это ты вёл себя как полный ублюдок! Ужасно! Отвратительно! Ты… Ты…
Она снова прижимается. Словно слов больше нет. Слов – нет. А слёз – до хуя. Всхлипывает сильнее.
Бляха, вот не тому учился. Со завязанными глазами любую бомбу разберу. Под огнём – спокойно. На ножи – без паники.
А вот это – бабские истерики, слёзы, сопли – это, сука, не мой калибр. Взрывчатка похлеще, чем С4. Потому что рванёт – и не спасёшься.
– Ладно, – веду челюстью. – Хер с ним. Хочешь по старой схеме? Будет по старой. Скажи, что хочешь?
– Чтобы ты отвалил!
Она отталкивает меня. Резко. С силой. Отскакивает, как будто обожглась. Стоит, руки дрожат, грудь ходит ходуном.
– Мне ничего от тебя не нужно, ясно?! – выкрикивает. – Ни-че-го! Ты потом слишком много хочешь. И я лучше снова в руки похитителей пойду, чем с тобой останусь!
Холод бьёт. Хлёсткий. Прямо по спине. Сжимаю челюсть. Скулы сводит. Висок дёргается.
Внутри – не просто ярость. Там ураган. Кислота. Всё скручивает. Как будто мясо с костей снимают.
Плечи каменеют. Пальцы сжимаются в кулаки. Дышать тяжело. Грудь будто горит. В башке шум.
Сука.
– Свалить хочешь?! – рявкаю. – Ну хуй там. Пока я не разрешу – никуда не уйдёшь.
– А мне плевать на твои разрешения! – орёт. – Плевать! Нельзя вести себя так, как ты! То, что ты делаешь… Это омерзительно! Я не хочу даже быть рядом с человеком, который…
– Я делаю? А ты, сука, хули делаешь, а?! Постоянно съебаться пытаешься.
– Я не…
– К Самойлову сколько раз уже упиздевала?! Или на его хер больше желания запрыгнуть?!
Ничего не видно. Только вспышки. Мелькания. Как будто перед глазами кровь пульсирует.
Внутри скручивает. Вспышки мелькают под веками. Херачат, напоминая.
Как пташка возле него тёрлась. Сука. От меня сбегает. И к нему, блядь, направляется.
Это разрывает. Кровь бурлит, обжигая вены изнутри. Разносит чёрную гниль по телу.
С шумом втягиваю воздух, но нихера не глушит ярость. Только сильнее разгоняет.
Блядь. Ни разу подобным не страдал. Но сейчас ебашит, заставляя демонов внутри бесноваться.
Пташка отшатывается. Хлопает ресницами. Смотрит ошарашено, растерянно.
  
Блядь.
Лишнее сказал.
– Ты… – сглатывает. – Ты что же… Ведёшь себя как ублюдок из-за того, что я с Демидом пообщалась?
– И вот опять. Хуёвая идея.
– Да у тебя всегда плохая идея, когда я имена мужские использую?