Пташка Барса (СИ)

Я тону в этом омуте, захлёбываюсь наслаждением, которое слишком интенсивно, слишком всепоглощающе.
– Дыши носом, – его голос пробивается сквозь гул в моих ушах, хриплый и властный. – Давай, заглоти поглубже.
Воздух тяжёлый, горячий, в нём чувствуется его запах – смесь секса, металла и власти.
Я не понимаю, где нахожусь: свет дрожит, кожа горит, а мир будто растворился, оставив только нас.
  
Самир толкается сильнее. Резче. Головка его члена с силой упирается прямо в моё горло.
Давление перекрывает дыхание. Я чувствую, как глаза заливаются слезами, горло сжимается спазмом, и я чуть не закашливаюсь, давясь им.
Паника, острая и холодная, на секунду пронзает горячий туман похоти. Но в тот же миг пальцы нажимают сильнее на клитор, быстрее.
И волна возбуждения, ослепительная и всесокрушающая, накатывает с такой силой, что перекрывает всё – и панику, и рвотный рефлекс, и стыд.
Глухие, влажные звуки, смешанные с его хриплым дыханием, – единственное, что я слышу.
Горячая ладонь накрывает мою грудь сквозь тонкую ткань сарафана. Его палец скользит по затвердевшему соску.
Ощущение пронзает меня, как молния, сливаясь с ритмичными толчками в моём рту. Два источника огня, пылающих в унисон.
Меня трясёт. Не просто мелкая дрожь, а настоящие конвульсии, пробивающие всё тело.
Желание рвёт моё сознание на клочки, оставляя только животные инстинкты.
– Вот так, – рычит он. – Сука, как ты заглатываешь.
Его член скользит по моему языку, и этот терпкий, солёный вкус, смешанный с его предэякулятом, теперь не кажется отвратительным.
Он дурманит. Опьяняет сильнее любого алкоголя.
Возбуждение достигает пика. Оно не просто горит – оно взрывается ослепительной вспышкой, от которой белеет в глазах.
Всё внутри сжимается в тугой, невыносимо болезненный узел, готовый вот-вот лопнуть.
Тело дрожит, как в лихорадке, мышцы сводит и, кажется, будто я больше не существую, а просто растворяюсь.
– Твои губы созданы для моего члена, – гортанно стонет Самир, толкаясь быстрее. – Вот так. Да.
Каждый мускул напряжён до предела, каждая клетка кричит в немом предвкушении.
Член Барса в моём рту начинает пульсировать. Глубоко, мощно. Он дёргается, наполняясь, готовясь к финалу.
И затем – горячий, густой поток заполняет мой рот, обжигая язык, горло.
Вкус терпкий, солёный, чужой, но в этом безумии он кажется единственно правильным, единственно возможным.
– Глотай, пташка, – приказывает мужчина.
И в тот же миг его пальцы между моих ног вжимаются с особой, финальной силой, давя прямо на мой клитор.
И я срываюсь с края. Моё тело выгибается на столе в немой судороге, мышцы живота сжимаются так сильно, что перехватывает дыхание.
Меня выкручивает, трясёт, бьёт в конвульсиях. Я не чувствую ничего, кроме этого бесконечного, мучительного, блаженного разряда, который, кажется, длится вечность.
Оргазм не заканчивается, он перетекает из одной волны в другую, более сильную.
Я ничего не могу понять, ничего не могу чувствовать, кроме оглушительной пустоты.
И смутного, далёкого осознания того, что я только что перестала быть той, кем была.
  
Глава 34
 
Я иду так быстро, что каблуки щёлкают, как выстрелы, и каждый щелчок – как пощёчина мне же.
После всего, что вытворял со мной Барс… Господи, ну это был точно секс. Если не официально, то духовно – на все сто процентов.
Нет, девственность при мне. Это я помню. Но что-то мне подсказывает, что понятие «невинность» в моём случае сгорело к чёртовой матери.
Я шмыгаю носом и тяну подол сарафана вниз. Хочу поскорее убраться отсюда. Готова умереть от стыда.
Я, Эвелина Пташина, только что сделала минет уголовнику. На столе. В конференц-зале.
Я нажимаю кнопку лифта так яростно, будто пытаюсь вызвать портал в иной мир. В монастырь, например.
Да-да, я готова! Отрекусь от всего мирского, перестану есть сладкое и даже с Барсом не спорить не буду. Просто пусть забудется это всё.
Позади – шаги. Спокойные, размеренные, тяжёлые.
Конечно. У кого-то чувство стыда не просто притуплено. Оно у Самир, походу, атрофировано, закопано где-то в яме и придавлено плитой.
Барс не торопится. Вот за это его и посадили!
За это спокойствие, когда у нормального человека должна быть паника.
– Может, ускоришься?! – шиплю я, даже не оборачиваясь.
Молчание. И тишина его, как нож по моим нервам. Потому что я знаю – он улыбается. Спиной чувствую.
Этот мерзкий, самодовольный, звериный оскал, в котором «я тебя отымел, и мне норм». А мне – не норм!
Руки дрожат, живот сводит, в коленях предательская слабость, а в груди – комок. Огромный, плотный, застрявший между паникой и стыдом.
Стыдом, который жжёт, как кипяток. От которого невозможно спрятаться. Я будто вся облита краской позора, ярко-красной, как на карикатуре.
Я задыхаюсь. Вдох – короткий. Выдох – рваный. Сердце колотится, как будто его загнали в клетку и мучают вопросами.
Что. Я. Натворила?
Тело предательски подрагивает. После. После него. После его рук, его рта, его… Всего.
Ни одна мышца не может найти покой. Ни одна мысль не в состоянии затормозить.
Как? КАК я могла до такого дожить?! Как мне могло понравиться происходящее?
Я же приличная девочка! Учусь! Плачу налоги! Не покупаю сахар в долг!
Я сглатываю и мысленно даю себе пощёчину. Потом ещё одну. Потом обеими руками. Не помогает.
Дзынь. Двери лифта начинают разъезжаться, и я уже в шаге от того, чтобы просто сбежать.
Без Барса. Пусть идёт своей дорогой. Хоть по потолку. Я уезжаю прямо сейчас!
А он… После всего…
Пусть катится к черту!
Двери открываются полностью, и на секунду я чувствую это крохотное, нелепое, драгоценное облегчение.
Не поймали. Не окликнули. Никто не стоит внутри с криком: «Стоять! Развратница!»
Можно зайти. Можно исчезнуть. Можно хотя бы попробовать сделать вид, что я – нормальная.
– Уже уходите?! – голос Самойлова вонзается в меня, как игла. – Так понимаю, мне надо дезинфекцию вызывать?
Я замираю. Мир сужается до узкого коридора, запаха дешёвого освежителя и гудящего в голове позора.
Поздно бежать. Поздно прятаться. Поздно притворяться, что я просто проходила мимо.
Господи, спаси и расколи землю подо мной. Прямо тут. Пусть провалюсь – в подвал, в преисподнюю.
Я зажмуриваюсь. Крепко. Как будто если не вижу – значит, и меня не видно. Как будто в темноте можно спрятать свой позор.
– Вызывай сразу пожарную службу, – бросает Барс резко. – Потому что, если ты ещё раз решишь полезть к Эвелине – здесь всё к херам сгорит. Понял меня?
– Понял, – отзывается Самойлов, и я слышу усмешку в его голосе. – Довольно интересная реакция. О многом говорит.
– Не нарывайся. Иначе говорить не сможешь ты. Нехер лезть к той, кто принадлежит мне, понял? Я таких игр не люблю, Демид. И обычно они плохо заканчиваются. Для моего противника.
Каждое слово звучит, как приговор. И я не знаю, чего во мне больше: страха или дрожащего, тупого восторга. Меня защищают.
– Обычно плохо заканчивается такая реакция на то, что девчонка просто переводила документы, – не отстаёт Самойлов.
И я чувствую, как между мужчинами стелется напряжение, как ток по проводам. Готовое вспыхнуть, если дать искру.
Я нервно сглатываю. Воздух вокруг кажется густым, как туман, но не прохладным, а душным.
Он будто напоён током, сгустками напряжения, пронзённый невидимыми нитями агрессии.
Словно сама атмосфера стала другим существом. Огромным, напряжённым, тяжёлым. И оно висит над нами, давит сверху.
Я ощущаю, как вибрирует пространство. Тестостерон пульсирует в воздухе.
  
Я вижу, как Барс напряжён. Его тело готово к прыжку, к удару, к чему угодно. Он – на грани.
А Самойлов специально нарывается. Отстаивает свой статус, доказывает, что с ним обычными проказами не разобраться.