Пташка Барса (СИ)

– Ты… Ужасный. Отвратительный. Обесценивающий!
Она вскакивает. Стул отъезжает назад со скрипом. Пташка стоит – маленькая, растрёпанная, с трясущимися плечами.
Губа подрагивает. Глаза блестят. Ещё секунда – и слёзы хлынут.
Пальцы судорожно сжимаются. Смотрит на меня, как на чудовище. И от этого внутри щёлкает.
Блядь. Вот поэтому я с бабами в долгую и не иду. Потому что потом вот это – сопли, губы, слёзы.
  
И тягущее ощущение внутри, что ты хуйню натворил.
– Сядь, – чеканю.
– Не сяду, – мотает головой, всхлипывает. – Я…
– Сядь, пташка. Согласен, хуёво фразу сформулировал. Перегнул.
Она смотрит. Молча. Губы дрожат. Нижняя уже чуть поджата, но всё равно подрагтвает.
У пташки заебись способность. Один взгляд – и я себя ебанатом чувствую.
Блядь. Выдыхаю. Медленно. Глубоко. Потому что знаю – одно неверное слово сейчас, и у неё начнётся истерика.
А я не умею в такие разговоры. Меня с них тошнит. Всегда тошнило.
– Извиняюсь, – выдавливаю. – Это была хуёвая ремарка. Не сомневаюсь, что ты дохера в чём ещё талантливая.
Она моргает. Смотрит, будто не верит, что это прозвучало.
– Это очень неприятно, Самир, – шепчет тихо.
– И я не из приятных людей, пташка. Давай так. Скажи, чё тебе надо – я это организую. В качестве извинений.
Всё просто. Деньги, вещи, помощь – не вопрос. Сделаю. Откуплюсь. Закрою. Забыли.
Так всегда проще. Без соплей. Без душевных разговоров. Без вины, которую потом неделю носишь.
Всё в этом мире можно решить. Или купить. Или убрать.
И мне не надо разбирать чужую боль, если могу просто перекрыть её какой-то подачкой.
Пташка кривит губы, смотрит на меня недовольно. Пыхтит тише, будто собирает слова на ответ.
Уже готовлюсь к тому, что сейчас в отказ пойдёт. Притворится, что ей ничего не надо.
Мол, выше моих подачек и вообще не об этом.
Я ж знаю эту породу. Привыкли лапками своими выскальзывать, глазки строить, а как к делу – так сразу в слёзы и «я ж не такая».
– О, – пташка приоткрывает губы, голос тихий, но ровный. – Хорошо. Договорились.
И у меня внутри будто замыкание происходит. В мозгу коротит.
Чего, блядь?
Я на неё смотрю и не верю. Я ж уже заготовил целую тираду, чтобы уведить.
Практически как сейчас будет ломаться, как надо переехать, дожать, додавить… А она удивила.
В очередной раз весь план сломала. 
– Я даже знаю, что хочу, – она прищуривается, и уголок губ чуть дёргается. – И ты это выполнишь, раз пообещал.
  
Глава 30
 
– Хуйню ты загадала, – недовольно бурчит Барс. – Лучше бы шмотки или бряскальца попросила.
Я не могу сдержать улыбку. Она просачивается сквозь кожу, поднимается откуда-то из грудной клетки, тёплая, дерзкая, настоящая.
Господи, он такой… Ну такой нахмуренный, до нелепого злой.
Щёки вспыхивают, я тут же прикусываю губу, отворачиваюсь, пряча эту глупую, идиотски-радостную гримасу.
Поворачиваюсь обратно к кофемашине, нажимаю кнопки. Моторчик гудит, и по капле, по одной, коричневая жидкость стекает в кружку.
Густой аромат свежего кофе тут же заполняет комнату, будто обволакивает, касается кожи.
Я не понимаю, почему мне так хорошо. Хорошо рядом с этим хмурым, огромным, пугающим мужчиной.
Сейчас он сидит, ворчит себе под нос, мрачнее грозы, а я чувствую, как под рёбрами бурлит не страх, а что-то другое.
Может, я просто выспалась? А может, с ума схожу. Или просто впервые за долгое время – в безопасности.
И даже пою себе под нос. Негромко, чуть слышно, почти шёпотом.
Поворачиваю оладьи на сковородке, следя, чтобы не пригорели. Вдыхаю сладкий аромат.
– Я теперь понимаю, почему Самойлов мог тебя хвалить, – скалится Барс. – С тобой нихера сделки нельзя заключать.
– Эй!
Я резко поворачиваюсь, лопатка в руке застыла. В горле – взрыв: раздражение, обида, желание дать пощёчину этим словам.
Но в это же время где-то глубоко внутри тёплый шорох: маленькое довольство, почти смущение, от того, что Самир меня похвалил.
Было больно вчера. Его слова – резанули, как стеклом. Не потому, что он хотел обидеть – у него свой стиль, это его язык – но удар попал точно в цель.
– Между прочим, всё честно, – я взмахиваю лопаткой, тесто брызжет, и пар поднимается к носу. – Ясно? Ты сказал всё, что я хочу? Ну я и озвучила.
– Но ты, бляха, выкрутила всё, – бросает Барс. – Пиздец. Не ожидал от тебя такого.
– Футболка тебе, знаешь ли, очень идёт.
– Мне идёт трахать тебя.
Я замираю. Как только его пошлость прорывается в воздух, словно шлёпает по лопаткам, я резко отворачиваюсь, будто меня ударило током.
Щёки вспыхивают, уши моментально наливаются жаром, и, чёрт побери, я ненавижу то, как резко во мне всё реагирует.
Внутри что-то съёживается, но одновременно расцветает – парадокс, который невозможно объяснить логикой.
Я торопливо переворачиваю оладьи. Украдкой бросаю взгляд через плечо.
Барс сидит, взъерошенный после сна. Волосы торчат в разные стороны, на шее красная полоска от подушки.
И главное – он одет!
Вот прям полностью! Футболка, штаны. Ни капли торса, ни единого бедра, ни одной пугающей линии мышц.
Прекрасный комплект! Сдержанный, функциональный, почти благопристойный.
Я едва сдерживаю победную улыбку. Слава тому, что сегодня он не решил устраивать утреннюю обнажённую демонстрацию.
– Не моя вина, что ты не дал дополнительные условия, – цокаю, пряча довольство за полу-невинным тоном. – Между прочим, ты меня обидел.
– Блядь… Пташка, раз прокатило. Начнёшь дальше нагнетать и на совесть капать – херово закончится. Уяснила?
– Я не капаю. Я лишь озвучиваю факты. Ты обидел меня. Потом захотел извиниться. И позволил любое желание. Я лишь этим воспользовалась.
Я перекладываю оладьи на тарелки. Одну ставлю перед собой, другую – перед Барсом.
Чуть улыбаюсь. Почти неосознанно. Мне спокойно рядом с ним. И это пугает даже больше, чем он сам.
Он же не изменился. Такой же угрюмый. Такой же огромный. Накачанный, тяжёлый, будто собранный из камня и злости.
Во взгляде у него всё ещё пляшет то самое пламя – обжигающее, тёмное, неуправляемое.
Но внутри меня не дрожь, а трепет. Я не понимаю, как он это сделал. Как из монстра он вдруг стал кем-то, рядом с кем не хочется бежать, прятаться, исчезать.
Может… Всё дело в том, что он повозил своей штуковиной по мне в душе?
О боже.
Я чуть не роняю вилку. Воздух в кухне становится гуще, горячее. Внутри всё сжимается от стыда, от жара.
Нет, не в этом дело.
Я делаю глоток кофе, прячу взгляд. Не в его пошлости, не в его напоре, не в том, что он прижимал меня, давил, сводил с ума.
А в том, что он не пошёл дальше.
Самир дал слово – и сдержал. Не сорвался. Не воспользовался. Не лишил меня невинности, хотя мог.
И даже про «подарок» не забыл. А это, как бы ни странно звучало, дало мне ощущение защищённости.
Я знаю, насколько это странно. Абсурдно даже. Доверять уголовнику.
Но чёрт возьми, именно это и переворачивает всё.
Важнее другое – он сказал, и он сделал. Без выкрутасов. Без попыток переиграть. Просто исполнил то, что пообещал.
А это уже кое-что говорит о человеке. О характере. О внутреннем стержне.
Я не знаю, сколько людей в моей жизни держали слово вот так. До конца. Без манипуляций.
– В поварихи заделалась? – усмехается Самир, разрезая оладьи. – Зачётно. Но не спасёт.
– Я голодная, – фыркаю. – А есть одной и не поделиться – некрасиво. Мог просто поблагодарить.
– Мог просто доставку из рестика заказать.
– Ну, тогда в следующий раз и заказывай! Ни грамма тебе не приготовлю.
– Нихера, пташка. Мои харчи используешь – мне процент полагается.
  
Я закатываю глаза. Господи, до чего он раздражающий. Вот просто до мелкой дрожи.
– Ешь-ешь, – подгоняю его, подталкивая тарелку ближе. – А после я жду свой телефон.