Люди ночи
Дальше следует несколько неожиданных сюжетных поворотов и внезапных открытий. Кто за кого, понять невозможно. Дидрик влюбляется в Виолетту, дочь трактирщика (очевидно, шлюху). Еще его влечет к Корвину, золотоволосому «мальчику». Так называли молодых актеров, игравших женские роли, поскольку в ту эпоху женщинам не разрешали выступать на сцене. Дидрика терзает «жар скрытый, воспаление души». Он не смеет открыться девственному Корвину из страха утратить и того, и Виолетту.
Доктор Аргелиан, экспериментируя с магическими заклинаниями, вызывает призрак Дидриковой матери, и та требует, чтобы сын убил короля: «Исполни для меня, не то признай, что вовсе не любил меня». Когда призрак исчезает, Дидрик спрашивает Аргелиана, что тот видел и слышал. Колдун отвечает: «Не знаю, что ты видел, что слыхал. Посланье было одному тебе». Позже, когда Полидор, глава труппы, спрашивает Аргелиана, что произошло при вызывании духа, Аргелиан отказывается отвечать. Зрители не знают, был то и впрямь призрак Дидриковой матери, его фантазия или демон, явившийся в таком обличье, чтобы сгубить душу Дидрика.
Наконец, не в силах нести бремя своей тайны, Дидрик открывает Виолетте, в чем его обида на короля: он незаконный сын Фабиана от придворной дамы, ныне покойной. В труппу Дидрик вступил с целью пробраться ко двору, дабы осуществить свою месть.
Когда труппу приглашают играть перед Фабианом, Дидрик просит дать ему роль шута Остолопа. В костюме и маске, со спрятанным в палке кинжалом, он заколет Фабиана на глазах двора и товарищей-актеров.
Виолетта идет во дворец предупредить короля – из верности монарху или в надежде получить награду, неясно. Ее впускают в его покои, и Виолетта понимает, что Дидрик не солгал, рассказывая о гнусных обыкновениях короля. Текст маловразумителен (как убийство короля Лайтборном в «Эдуарде II») [62]. Возможно, Фабиан ее насилует, возможно, только пытается. Виолетту вышвыривают из дворца и кидают ей вслед пригоршню серебра. Ей не удается предупредить короля.
Узнав, что Виолетта ходила во дворец, Дидрик убивает ее. В начале сцены он ярится: «Сгинь, шлюха [63] и ублюдок, что в тебе», а в конце – умоляет и скорбит.
Открылась мне теперь твоя любовь —Смотри и ты, как я тебя люблю.Убивает ее.
Полидор рассказывает о смерти Виолетты Корвину (который оказывается ее единокровным братом) и распаляет в том жажду мести. Корвин закалывает Дидрика в маленькой актерской уборной, когда тот ждет своего выхода.
После этого Полидор объясняет Корвину, что, хотя сам он не питает «любви ни к Фабиану, ни к Царю любому на земле иль в Небесах», все в труппе – убийцы, демонопоклонники или хуже, и вследствие убийства их бы разоблачили. Затем он говорит Корвину, что теперь тот – полноправный член труппы, «крещен в крови, ты наконец-то наш».
В ироническом эпилоге, который произносят перед двором, осуждаются заговоры против помазанных королей, после чего Фабиан обещает наградить Корвина и говорит, что тот для него «как бы наследник, царственный мой сын».
– Итак, каковы первые впечатления? Думаете ли вы, что текст подлинный?
Максвелл отпила глоток кофе, отщипнула кусочек пахлавы.
– Вопрос глупый, и вы сами это знаете. Будь там анахронизмы, о них бы сообщили, и никто бы текстом не интересовался.
– Может быть, и глупый. Помните новый шекспировский сонет?
– Ваша правда, доктор. Ладно, то, что пьеса слабая, не исключает, что ее написал гений. – Она поставила чашку и зашуршала страницами. – Во всяком случае, Виолетта вполне в духе Марло. Все его женские персонажи ужасны.
– Я бы сказал, они не столько ужасны, сколько отсутствуют. Они – фон…
– Бутафория и вещи, вы хотите сказать? Либо коварные шлюхи? По всему, он совершенно не разбирался в женщинах.
– Эллен, если не разбираться в женщинах – грех, то все мы… ладно, к черту. Или вы полагаете, что он все-таки был голубой?
– Господи, я считала это «общепринятым», – сказала она, показывая тоном, что думает о тех, кто верит в «общепринятое». – Я про «все, кто не любит мальчиков и табак, дураки» [64].
– На сей раз ваша правда, миз Максвелл.
– Пустяки, Ник.
– Нет. Не Ник. Николас, с вашего разрешения.
Она глянула с некоторым удивлением:
– Ладно… А вы считаете, что Марло был гомосексуалистом?
– Я считаю, что нет убедительных доказательств ни того, ни другого. Существенно ли это для пьесы – вопрос другой.
Он постучал пальцем по кофейной чашке. У каждого историка есть свои методы, и не всегда легко объяснить их другому историку. Хансард отлично знал, что его методы – в числе самых неординарных.
– Тема эта безусловно присутствует, – сказала Эллен. – Как и в «Эдуарде Втором». Однако такое было нелегко поставить на сцене.
– А вот это интересный момент. Ставили ли пьесу на сцене? Если ставили, должны быть записи в архиве какой-нибудь труппы… Закончили?
Она допила последний глоток.
– Да.
– Пройдемся?
Они прошли по Чаринг-Кросс-роуд, мимо булочных и музыкальных магазинов, заглядывая в витрины книжных. На Кембридж-серкус Эллен сказала: «Гляньте, здесь работает Джордж Смайли» [65], и Хансарду сделалось чуточку не по себе. Они зашли в паб выпить биттера и полистать текст на свету.
Однако листы так и остались в сумке, а они просто выпили по пинте, а затем еще по полпинты, глядя друг на друга под гул чужих разговоров и звон игровых автоматов, тонущий в мягком ковре музыки.
– Вы женаты, Николас? – спросила наконец Эллен.
– Был. Луиза умерла. Несколько лет назад.
– Извините. Она болела?
– Это было ужасно, но теперь это позади.
В уголке паба включился музыкальный автомат.
– Замечательный гитарист, – сказал Хансард, не понимая, нарочно сменил тему или случайно.
– Вы на чем-нибудь играете?
– Нет.
– А ваша жена играла?
Хансард посмотрел на Эллен. Ее открытый любопытный взгляд внезапно омрачился. Она закусила губу.
– Ой, извините. Исследовательская привычка.
– Ничего страшного. – Желая показать, что она и впрямь не допустила бестактности, он продолжил: – Она играла на блок-флейте. Начинала с флейты, в университете, но… по ее словам, это совсем не тот кайф. Маленькую пластмассовую блок-флейту можно было носить в сумке и вытаскивать где захочется, а флейта – это слишком… слишком.
Он изобразил, как подносит флейту к губам, пробежал пальцами по клапанам и внезапно увидел Луизу на траве, лучащуюся светом, как в телерекламе духов, и не смог подобрать слова для своей мысли.
– Слишком церемонно, – тихо проговорила Эллен. – К тому времени, как она собирала свою длинную серебристую флейту, люди ожидали чего-то величественного и надмирного, а ей просто хотелось сыграть приятную мелодию.
– Да, – сказал Хансард. – Я подарил ей маленькую деревянную окарину на шнурке… Вы на чем-нибудь играете?
– На струнных по большей части. На гитаре и лютне. В университете я играла в группе с тремя другими студентками исторического факультета. Мы назвали ее «Палимпсест» – в том смысле, что рок написан поверх фолка.
– Как у Fairport Convention или Steeleye Span.
– Да. Мы играли в подвальчиках. Ничего из этого, естественно, не вышло. Думаю, так обычно и бывает. Это как с историей, верно, профессор Хансард? Увлекательное занятие, но не кормит.
– Выпьем за это, – сказал он, приканчивая свое пиво. – Хотите еще?
– Половинку.
– Отлично. – Он сходил за новой порцией пива, сел.
Она накрыла его руку своей.
– Спасибо вам.
– А вам спасибо за помощь, – ответил он, чувствуя, что язык немного заплетается от выпитого. – Сократические диалоги. Благодаря им…