Зомби Апокалипсис

И тут – это. Все это. Ох, Лаура, это так несправедливо, правда? Так нечестно, как говорят они. 
Так чертовски нечестно. 
Рут. 
Лаура 
Лаура Лаура Лаура Ла... 
Нет. Пора покончить с фантазиями. 
Нет никакой Лауры. Лаура умерла. 
Или Лаура то 
  
Дорогое Ничто, значит. 
Дражайший ХАОС, Милый АД НА ЗЕМЛЕ. 
О господи
Я не видела ее вот уже три дня. Она даже не приходила покричать у двери. Но они же могут быть чем-то заняты, они же молодые. Не валяй дурака, Рути, ты не так уж важна. Да, ты ей не отвратительна. Дружелюбная старушка в разрушенном мире. Но надо же иметь хоть какую-то силу воли. 
У нее есть дела и поважнее. 
После третьего дня пришлось признаться самой себе, что я встревожена. Я то и дело, пользуясь случаем, высовываюсь на балкон, чего не делала никогда. 
Я слушаю у дверей. Просто слушаю. Они не слишком шумели, только иногда включали музыку. Сейчас никакой музыки. 
Я сделала кое-что, что считала, даже когда делала, смехотворно неразумным. Я разблокировала дверь. Сдвинула панели, смазала маслом петли и замки. Я не открыла ее по-настоящему, просто сделала так, чтобы знать, что смогу открыть. Что же я задумала, а? Трусцой – только вот, скорее, ползком – носиться вверх и вниз по Башне, разыскивая ее? 
Они ушли. Возможно, подвернулся какой-то удивительный шанс – например, старый приятель с работающей машиной: «Эй, а в Истбурне – то все путем, или в Глазго, или на Гебридах», эдакий сценарий выживания Джона Уиндема, укрепленная коммуна, старая действующая ферма, где молодые и здоровые сомкнут ряды и выстоят. Да, именно так. Она могла даже предложить взять меня с ними, но оказалась в меньшинстве. Что я могу им дать? Мы даже не знакомы. 
Она сказала мне как-то, во время одной из балконных встреч: 
– Знаете, вы мне сильно кого-то напоминаете. Только не знаю кого. 
Я благоразумно ответила: 
– Да, и ты мне тоже. И я тоже не знаю кого. 
Но это ничего не значило. Не должно было значить. Они ушли. Надеюсь, с ней все в порядке. Надеюсь. 
Потом я заметила новый пожар, там, ближе к реке. Что-то горело, какие-то дома. Пошел дождь, и огонь угас. Н о пожар заставил меня задуматься. До меня словно бы только сейчас дошло. Пускай вокруг вроде бы тихо, там, среди городской пустоты, таится огромная опасность. 
Меня даже затошнило от страха. Я придвинула тяжелое кресло к входной двери. Я стала выходить на балкон, едва сядет солнце и взойдет луна. Иногда я проводила там долгие часы, даже спала, завернувшись в одеяла, и тело мое немело настолько, что я с трудом возвращалась в квартиру. 
Она вернулась прошлой ночью. Я ничего не видела. Ничего не слышала, пока не раздался стук в дверь. 
Было очень холодно. В тот день я не выходила, я закрыла окна ставнями. В комнате было черным-черно, я спала на кровати, но стук разбудил меня. 
Я резко села, забавно, даже спину не прихватило. Я села, слушая, как она стучит. Я знала, это ее стук. Это она. 
Но стук был не совсем тот. Не совсем. А потом я услышала ее голос. 
– Не бойся. Мам, – тихо позвала она, – мам, это я. Впусти меня. Мам. Ну же. Мам. Пожалуйста, мам. Это я, мам. Впусти меня. 
Мне показалось, что голова моя полна слез, точно бутылка – воды. Они выплеснулись из моих глаз, из носа, даже изо рта. И кончились. Я встала с постели, так быстро, как только могла, пересекла маленькую спальню и открыла дверцу шкафа. 
Снаружи она снова постучала, и теперь стук был знаком в ином плане. 
Я залезла в шкаф и стала шарить на полке в поисках коробки из-под печенья. Видишь ли, я забыла. Забыла, что переложила его. 
Стук был знаком, потому что так стучал он. Кен. 
В тот последний раз. Мягкие шлепки и глухие удары всем телом. 
– Мам впусти меня я знаю поздно бля впусти меня мне холодно мам. 
Я вспомнила, куда положила это. После того, как убрала в коробку кольцо. Я прошла, по-прежнему тихо, на кухню и вытащила его и фонарик тоже из ящика для ножей. 
– Мамм ты бля мам ты впустименяяя. – Голос ее перешел на визг. 
Я взяла пистолет. Автоматически проверила его. Готов. 
Где остальные? Они тоже такие же? Или они увидели, что случилось, и сбежали? 
Она все еще может говорить, подумала я. Почему она может говорить? Они не могут, не могут, когда становятся такими. 
Я подумала о том, что она может вспомнить путь на тот балкон, как-нибудь перепрыгнет через провал, будет стучать и биться об окна всю ночь. Пока не ворвется. 
Я подошла к двери. С пистолетом. Слегка сгибая руку, разминаясь. 
– Этты? – спросила она. Определенно с восходящими интонациями. 
– Этты? 
И я, неожиданно для себя, заговорила с ней: 
– Все хорошо, дорогая. 
– Хочу войти впусти меня бля. 
– Я только отопру, дорогая. 
– Ладно, – сказала она. 
И перестала толкать дверь, едва я начала отодвигать засовы. Словно понимала. 
Но я, я не знала, зачем делаю это. Я будто чувствовала, что должна. Это было как... как в тот раз, когда мне пришлось убить маленькую милую мышку, еще живую, которую принес – растерзанную – наш последний кот. Ты просто не можешь оставить так, просто не можешь... 
Или это было что-то другое? Не знаю. И не узнаю никогда. 
Последний замок сдался. Дверь распахнулась. 
Она стояла там, в луче фонарика на солнечной батарее, который я заряжала каждый раз, когда появлялось солнце. Тонкое копье света вонзалось прямо в ее левую скулу, как раз туда, где почти ничего уже не было. То, что осталось от ее светлых волос, выглядело при этом свете зеленоватой паклей, а единственный уцелевший зеленый глаз скрывала гниющая кровавая короста. Видела ли она вообще? 
– Джи... – сказала я. 
– Гизелла, – поправила она почти официальным тоном. – Это мое имя. 
И ее рука метнулась ко мне, чтобы разорвать или чтобы обнять, и я выстрелила навскидку, не целясь, как делали в старых триллерах, прямо в ее изуродованное лицо. Звук был другой. Ее голова, и без того уже ужасно исковерканная, просто распалась на куски. Похоже, это убивает их, такое повреждение черепа и мозга. Но может, и нет. Может, немного погодя они все равно встают, то, что от них осталось, и, шаркая, возвращаются к своему существованию. 
Я же не проверяла, не так ли, лежит ли тело Кена там, куда оно упало, скатившись по ступеням. Тогда, не считая сегодняшнего, я в последний раз открывала дверь. 
Но она больше не двигалась, как и Кен. Только пару секунд что-то вроде как пощелкивало там, где ее гладкая, все еще гладкая, и юная, и белая, ее гладкая шея заканчивалась оторвавшейся челюстью. 
Я вошла внутрь и закрыла дверь. На замки, на засовы. У меня уже не было сил, чтобы убрать тело, 
пусть даже ее, тонкое и легкое. Мне придется мириться с запахом. Пока он не исчезнет. Если вообще исчезнет. 
На этот раз моя рука не болела от отдачи. 
Повезло, наверное. 
Я не скажу ничего о том, 
что чувствую. Бессмысленно. Все. Больше ничего. 
Дорогая Джи. 
Прошло несколько дней, и вонь все время жуткая, так что, полагаю, ты все еще там, где я тебя оставила. 
  
Вчера случилось нечто действительно странное. 
Я думаю, вчера, а потом сегодня утром. 
Вчера я почувствовала себя немного больной, зуд, слабость – хуже, чем обычно. Если это было вчера – все равно легла рано, даже забыла про светомаскировку. Спала. Правда спала. Проснулась около четырех по часам – но чувствовала так, будто отключалась на несколько дней. Сон, как с похмелья. Смертельный. Потом когда я проснулась…