Дом номер девять
Их так и нашли, обнаженными, — оба уже были мертвы. Женщина лежала ближе к выходу, как будто пыталась выбраться, борясь за жизнь; мужчина, скорее всего, умер быстро, на пике наслаждения — его лицо не выражало страдания. Окруженные овощами, они были похожи на два бутафорских предмета или произведения искусства, лежащих по отдельности (или, возможно, связанных друге другом). Их души рассеялись среди этих безмолвных зимних корнеплодов.
Тела вытащили наружу; неизвестно, почему, но их не догадались одеть, а просто перевернули и положили на снег. Они лежали, не двигаясь, черные волосы рассыпались по снегу, и только мелкий пушок на коже колыхался на ветру, словно флаг с последним посланием.
Им не следовало растапливать угольную печку в погребе.
Сколько лет прошло, а я все думаю об этом, представляя те прекрасные моменты, свидетелем которых я не был. Не знаю, почему так, может, эта смерть, похожая на произведение искусства, не должна вызывать разочарования или грусти.
Кто должен сожалеть?
Впоследствии никто не соглашался есть овощи из того погреба, возможно из-за страха обидеть духов. Сам погреб тоже был отвергнут, заброшен и разрушен. Каждую весну на его прежнем месте пробивались ростки картофеля, и все зарастало травой.
Разговоры по душам
Как-то я таскал мешки с зерном; полил дождь, пришлось бежать на склад за резиновыми сапогами. Там я увидел двух солдат — мужчину и женщину, обычно демонстрировавших образцовое поведение, они сидели плечо к плечу и вели задушевный разговор. Оказавшись здесь после дождя и работы, в этой ситуации я несколько обомлел. Мне стало неловко, потому что они наверняка обсуждали важный вопрос — как за шестьдесят лет построить быт на этой дикой земле, а я явился за сапогами и помешал им.
Пока я искал обувь, они молчали. Их разговор не был предназначен для ушей человека, который, как только пошел дождь, бежит за резиновыми сапогами. У крестьян нет сапог, но разве они прекращают работать? Это было время вырывания зерна из пасти дракона, когда каждый мешок с зерном считался новой победой для народа. А тут я бегаю туда-сюда, ищу обувь и трачу время…
Сапог я не нашел и вернулся таскать мешки с зерном.
Когда работаешь под дождем, лицо приобретает трагическое выражение. По нему катятся капли воды, они похожи на пот, но это не пот, они похожи на слезы, но это не слезы — это дождь, льющийся сверху. Пшеница на наших плечах — наша пшеница, посеянная весной, теперь ее нужно собрать. Все бегут по ровной дороге, поднимаясь на помост, несут мешки и продолжают бежать, когда руки уже свободны.
Даже те, кто не мог бежать, делали такое лицо, будто бегут.
Одна за другой машины разгрузились и уехали, дождь все шел, а те двое еще беседовали. Эти люди, возвысившиеся над трудом, что же они обсуждали? Можно ли найти тему для разговора в грязи под ногами? Мне кажется, если бы я начал разговор с грязи, говорил бы о сапогах.
Я хотел пить, даже во время дождя трудяга не может обойтись без воды. Пшенице она уже не требуется, но ее хозяева нуждаются в ней и в дождливый день. Я крикнул, что мне нужно попить, все ответили, что тоже хотят. Мы накрыли оставшуюся пшеницу тентом, сели и стали ждать, когда кто-то воображаемый вскипятит воды и принесет нам.
Я не особо умею вести разговоры по душам. Мне кажется, что каждый, кто хочет поговорить с кем-то откровенно, кроме правды, привносит в беседу немного неискренности. Это не значит, что я не могу и не хочу врать, просто, когда речь идет о разговоре по душам, я не готов обманывать.
«Говорить» и «душа» — эти слова так и манят. Прекрасно, что в мире столько людей, с которыми можно поговорить! Но разве это не напоминает вам Сян Линьсао [17]?
Однажды вечером я стирал одежду, и ко мне вдруг пришла девушка. Она не сказала, что хочет поговорить по душам, но я знал, что она шла ко мне, думая об этом. Вещи, которые я стирал, были сильно испачканы и к тому же линяли. Я знал, что стирать их в грязной воде — бесполезное занятие, и потому надеялся, что гостья начнет разговор и отвлечет меня от этой ерунды.
Она начала рассказывать о чем-то другом, ходила туда-сюда, брала в руки то одно, то другое, случайно ударила в гонг (тот, что использовался во время экстренных сборов). Затем прямо передо мной поправила сползшие носки. Она уже собралась было что-то сказать, но села, не сумев выдавить из себя ни слова, и снова встала.
Наконец моя гостья заговорила, произнесла половину предложения:
— Ты должен провести черту между своей семьей… — затем открыла дверь и вышла.
Признаюсь, ее слова удивили меня, разговор по душам я представлял себе совсем иначе. Я думал, что будет так: она заходит в комнату, снимает шарф и, помогая со стиркой, разговаривает со мной, заставляет меня сменить грязную воду. В процессе стирки вытаскивает из карманов скомканные бумажки и затем под звуки намыливания и выжимания ткани спрашивает: «Были ли в последнее время письма из дома?» После моего ответа она продолжает: «Что пишут?» Я рассказываю, и она, не прерывая стирки, в легкой и непринужденной манере произносит: «Ты должен провести черту между своей семьей!»
Если бы она поступила так, я, возможно, расплакался бы от благодарности. После стирки, может быть, пригласил бы ее прогуляться под светом луны и поговорить о чем-то глубоком…
Я понимал, что ее слова были не задушевными, а скорее гневными или возмущенными. На самом деле в тот вечер она хотела сказать что-то другое. Возможно: «Ты привлекательный, и ты мне нравишься» (это впоследствии подтвердилось). Но по какой-то причине она произнесла именно эти слова: «провести черту». Видимо, виной тому инерция или, как я это назвал, синдром утраты навыка членораздельной речи при разговоре по душам.
Впоследствии я стал более настороженно относиться к разговорам по душам. Наблюдая, как другие под флагом революции беседуют среди цветов или в лунном свете, тет-а-тет, товарищ с товарищем, я вовсе не чувствовал себя одиноким. Я предпочел бы, чтобы меня вызвали на беседу к руководству — к этому хотя бы можно было подготовиться.
Так вот, в тот дождливый день, когда я работал, наблюдая, как другие беседуют, я не испытывал ни малейшей зависти или негодования, и даже когда я громко заявил, что хочу воды, это действительно была жажда, а не каприз. У меня не было никакого желания подстрекать людей к безделью. Вечером на собрании тот солдат, который весь день вел задушевные разговоры, яростно критиковал меня, обвиняя в том, что я не люблю работать и побуждаю остальных лениться. Сначала я был немного озадачен, потом, заикаясь, попытался объяснить, что все не так. Почему, сказав все это, я взял чашку и выплеснул чай ему в лицо, я до сих пор не могу объяснить. Даже не знаю, что именно я чувствовал в этот момент. Я и правда не умею хорошо говорить.
Фальшивая записка
Среди всех написанных мною фальшивых слов затесалось и одно любовное послание.
В Бэйдахуане шесть месяцев из двенадцати ты смотришь на снег. Его простота и монотонность наводят скуку. Лучший способ убить время — пари, на втором месте — розыгрыши.
Крышка — прозвище одного из моих товарищей, я уже не помню, как оно появилось. Крышка был на пару лет старше нас; многие не любили его за неопрятность, лень и жадность. На нем водилось много насекомых: в основном вши (пехота), клопы (танковые войска) и реже — блохи (десантники). Из-за них Крышка постоянно был бледным и уставшим. Целыми днями он сидел засунув руки под одежду, инспектировал и перестраивал свои войска. Иногда он шепотом разговаривал сам с собой. Вся Крышкина энергия уходила на борьбу с паразитами, и его жизнь становилась еще более унылой и беспросветной.
Идея подделать любовное письмо для Крышки пришла в голову моему другу — Цыпленку. Вероятно, он хотел как-то приободрить товарища. Идея была одобрена коллективом, за реализацию взялся я. В те годы я не знал о существовании таких книг, как «Полное собрание любовных писем» или сборник стихотворений Си Мужун, и мне пришлось выдумывать все самому. Чтобы сделать письмо более образным, я использовал междометия и местные поговорки. Помню, в тексте было что-то вроде: «XXX, ты парень ничего! Как говорится, поливать цветок нужно под корни, а понимать человека — по сердцу… Если хочешь познакомиться, понять и полюбить меня, давай встретимся X числа в полдень у входа в кооператив снабсбыта». Я подписал письмо популярным тогда псевдонимом «Ты знаешь кто». Письмо было насыщено восклицательными знаками, Цыпленку оно понравилось. В знак уважения к моим литературным стараниям и в качестве награды он купил мне бутылку дешевой травяной настойки (можно сказать, это был мой первый гонорар).