Дом номер девять

Вчера я подумал о Лао Ю и спросил у жены, помнит ли она его. Она ответила, что помнит, но его звали Лао У, а не Лао Ю. Но я уже не смогу переименовать его, это будет совсем другой человек.
  
Прозреть
 
Я видел много странных снов, но ни в одном не было смерти. Умереть, прочувствовать, как это, а затем проснуться. Со мной ни разу не было такого. Возможно, смерть слишком грандиозна, чтобы снизойти до сна. Я спрашивал других — им тоже такое не снилось. Смерть не приходит в сновидения…
  
Видел смерть — бледную, холодную, бескровную. Будто книга, из которой вдруг исчезли все слова и страницы превратилась в чистые листы, ты переворачиваешь их один за другим — они все пустые, белые. Такая смерть, что в солнечный день невольно прикроешь глаза от усталости. Она прямо перед тобой. Задул ветер, словно вырвался прямо из сердца.
1
Они подсели в машину около общежития десятого отряда Третьей дивизии. Женщина держала в объятиях сверток — младенец тихо всхлипывал; мужчина был грязный, крепкий, с прилипшим к губам окурком. Было холодно, мы сидели в кузове грузовика и передавали по кругу маленькую бутылку байцзю. На морозе от спиртного леденели зубы, и только попадая в желудок, оно слегка согревало. Я хотел передать бутылку мужчине, но он был занят — окоченевшими пальцами сворачивал самокрутку.
В тот день мы вчетвером отправились на центральную базу за лапшой — в отряде закончились запасы. На завтрак было жидкое месиво из картошки с соевыми бобами и соленые овощи; все называли столовую свинарником.
На втором круге бутылка дошла до меня почти пустой, на дне было всего несколько капель. Именно в такие моменты алкоголь вкуснее всего. Капля за каплей падает в рот, едва уловимый привкус тает, не успевая попасть в горло. Губы просят еще, но бутылка уже пуста. Остается лишь послевкусие.
Мужчина скрутил сигарету со знанием дела, повернулся, чтобы прикурить, закрывая огонь и пуская дым по ветру. Курил он с наслаждением — делал глубокую затяжку, долго не выдыхал, а потом медленно выпускал дым из легких, прикрывая глаза от удовольствия.
Холод стоял лютый, даже в туалет не хотелось: казалось, если растратить последние капли тепла, окончательно замерзнешь. Лао Та’эр сказал, что у замерзших до смерти в животе не остается мочи, а перед самой кончиной им кажется, будто их жжет огнем. Лао Та’эр знал, о чем говорит: он когда-то отморозил обе ноги.
Сверток уже давно не издавал ни звука.
Младенец не плакал, но плакала женщина — беззвучно, опустив голову. Слезы капали ей на грудь и тут же замерзали, превращаясь в крошечные ледяные бусины. Почему она плачет?
Мужчина докурил, но словно этого не заметил — бычок все еще свисал у него с губ.
Когда мы проезжали Восточную гору, на склон выбежали несколько косуль и весело запрыгали, будто уже наступила весна.
Женщина зарыдала в голос, ее плечи задрожали, а мужчина с силой выдохнул дым.
— Что слезы льешь, помер — сделаем еще одного!
Женщина все еще плакала. Мужчина скрутил новую сигарету.
— Перестань, посмотри, все лицо обветрилось. Умер уже, нечего бояться, заделаем нового.
В смысле умер? Этот младенец? Не может быть, он же только что плакал. Нужно проверить, может, просто заснул…
Крошечное личико, кожа белая, как бумага, и прозрачная, глазки закрыты. Ни звука. Я прикоснулся к его коже — она была холодной, как яшма в снегу. Ребенок действительно умер.
Плосконосый приложил пальцы к его губам.
Вот так вот умер, всего два месяца от роду. Зачем нужно было в такую погоду брать его с собой на улицу?
Малыш заболел, ночью была высокая температура.
Мужчина снова скручивал сигарету.
Возможно, он просто потерял сознание; если бы доставили в больницу, его еще можно было бы спасти… Но нет, уже не получится. Да и что бы они сделали?
Женщина, прекратив плакать, легонько поправила сверток. Женщина, держащая мертвого ребенка, с болью на лице, далекой, как звезды на небе.
Смерть пришла очень быстро: всего лишь несколько глотков водки, одна сигарета, и вот тот младенец, такой маленький, погас, как свет лампы. Яшма, которой я только что коснулся, — это и была смерть. Снежинки таяли, падая на кончики пальцев.
Жил-жил и умер. Ребенок, так же как и его маленькое одеяло, не плачет, не издает звуков, ему не жарко и не холодно.
Холодные, как льдины, все вжали головы в плечи. В свои семнадцать мы почти не видели смерти, и так хотелось сделать что-то для этого малыша, заплакать или хотя бы по очереди греть его, пока не очнется.
Машина приехала на базу, и они ушли, а мы отправились за припасами.
Отключили электричество, на базе не оказалось даже пакета лапши.
В магазине мы увидели их издалека. У женщины в руках больше не было свертка, она стояла перед прилавком и выбирала кусок цветной ткани, как и все женщины здесь. Она внимательно рассматривала ткань, поднимала ее и прикладывала к груди, у которой недавно держала ребенка, к груди, на которой еще оставались замерзшие бусинки-слезы…
Ткань действительно была очень яркой.
Мы ретировались, очень быстро. Все еще дул ветер. Куда подевался тот младенец? Как будто его никогда и не было.
2
Однажды Лао Цзянъ попал в совхозную больницу с аллергией на стрептоцид. Дело было летом, он весь покрылся крапивницей. Усеянный сыпью, Лао Цзянь напоминал лежащий на больничной койке кусок наждачной бумаги. Он тихонько сообщил мне, что больше всего пострадали интимные места. А еще признался в том, что, если бы не боялся умереть, ни за что не лег бы в больницу — там очень много клопов, которые кусают его прямо поверх крапивницы, оставляя волдыри. Его мучил страшный зуд, и когда он дотрагивался до кожи, она казалась ему одновременно и своей, и чужой.
— А еще, — Лао Цзянь бросил взгляд на соседа по палате, — тот парень уже при смерти. Внутри у него все сгнило — что-то с кишечником, он давно ничего не ел. Ты чувствуешь этот запах, как из бочки с соленьями? Иногда я просыпаюсь и не понимаю, где нахожусь. Мне страшно. Мать твою, мне ужасно страшно.
Голова умирающего торчала из-под грязного одеяла. Я никогда не видел такого худого человека — только кожа и волосы. Его глаза были закрыты, он лежал неподвижно, словно тень.
— Он из образованной молодежи?
— Нет. Ему всего шестнадцать.
— Родные есть?
— Есть. Ты, когда заходил, наверное, видел в коридоре несколько крестьян, играющих в карты? Это его братья и дяди.
— Почему они о нем не заботятся?
— Время от времени они появляются в палате — глянут на него и сразу уходят. Прошлой ночью я проснулся и увидел, что мой сосед открыл глаза и смотрит в окно. Его взгляд был неподвижным, как вода, и очень печальным. Я позвал его брата. Спросил парня, чего он хочет. Он ничего не ответил, просто снова закрыл глаза. Ему всего шестнадцать, он уже начал работать на семью, но болезнь все испортила.
Тут больной проснулся и принялся искать что-то глазами. Подойдя поближе, я увидел, что его рот открыт. Я наклонился и прислушался, он прошептал голосом слабым и тонким, как ниточка:
— Открой дверь.
По крайней мере, мне так послышалось. Лао Цзянь спросил меня, что он сказал. Я ответил:
— Открой дверь.
Лао Цзянь попросил позвать его брата и дядю. Я сказал, что сейчас схожу за ними. Юноша снова открыл рот — его голос стал немного громче. Он, как мне показалось, спросил:
— Цзюй здесь?
Я не знал, что ответить, и пошел в коридор искать его родственников.
Они только что сыграли партию, один собирал карты, а остальные трое сворачивали самокрутки. Я сказал, что он проснулся. Они не отреагировали, просто продолжая заниматься своим делом. Я сказал, что племянник спрашивал Цзюя. Один парень, что помоложе, пробормотал что-то, встал и вошел в палату. Другие закурили и стали приводить в порядок спички (ставки для игры).
  
— Он очень тяжело болен.
— Да, но он не умирает.