Речной Князь (СИ)
Пятьдесят метров.
Это был момент истины. Мои слова стали реальностью мгновенно. Холод прошел по позвоночнику. Карта в голове начала тускнеть, силы уходили, но я вцепился в сознание мертвой хваткой.
Я повернул голову назад, насколько позволяли веревки и рявкнул атаману.
— За ивой! — повторил я, чеканя каждое слово. — Туда, Атаман! Последний шанс!
На секунду все замерло и вдруг над рекой разнесся властный рык:
— Лево руля!
Ушкуй вздрогнул.
— Табань левый борт! Правый — навались! Живо, псы! За иву!
Ушкуй накренился вправо. Центробежная сила швырнула меня в сторону. Веревки впились в ребра, выдавливая воздух, запястья обожгло огнем. Я повис на путах, как кукла, глядя на приближающуюся стену смерти. За спиной творился ад, но теперь этот ад стал управляемым.
— Левый борт — табань! — ревел Бурилом, перекрывая грохот воды. — Правый — навались! Рви воду, братцы!
Лодка задрожала, сопротивляясь течению. Нос начал медленно, мучительно медленно уходить влево.
— Да он же малявка! — взвизгнул кто-то в панике. — Куда он нас ведет⁈ В бревна⁈
— Молчать! — рявкнул Атаман. — Грести! Жить хотите — гребите!
Восемь метров.
Карта в голове начала мигать, как затухающий уголь, но Путь всё еще светился. Узкий проток за мертвой ивой — наша единственная нора.
Ушкуй дернулся. Весла правого борта вгрызлись в воду, толкая корму. Левые тормозили поток. Нос лодки вошел в поворот.
Шесть метров.
Я услышал, как Атаман с шумом выдохнул воздух.
— Суши левые! Все вперёд! Полный ход! Пробиваемся!
Четыре метра.
Ива заполнила весь мир. Скрюченные, черные ветки торчали во все стороны, как щупальца кракена. Вода билась о них, взлетая бешеными фонтанами.
Два метра.
Я зажмурился.
ТР-Р-РЕСК!
Звук был таким, будто ломались кости земли. Ушкуй врезался в ветки. Дерево визжало, царапало борта, хлестало по палубе как плети.
Я был первым. Живым щитом.
Удар.
Толстая ветка хлестнула по плечу, выбив воздух. Другая полоснула по щеке, как ножом. Горячая кровь брызнула на подбородок, смешиваясь с ледяной водой. Меня швыряло в путах, било о форштевень, душило веревками.
Но мы шли. Мы прорывались.
Треск. Хруст. Вопли за спиной.
— Не останавливаться! — голос Атамана тонул в хаосе. — Вперед!
Карта в голове вспыхнула напоследок и погасла. Тьма внутри сомкнулась с тьмой снаружи. Ветки перекрыли небо над нами, превратив день в сумерки. Вода здесь стала черной и страшной. Мы были в протоке.
— Вперед… — прохрипел я разбитыми губами. Сил не было даже на шепот. — Прямо…
Ушкуй рванулся еще раз. Прямо передо мной из полумрака вынырнула тень. Огромный, обломанный сук, торчащий над водой, как копье. Он несся прямо мне в лицо. Я не мог уклониться и не мог закрыться руками.
Мог только смотреть.
Сук ударил в лоб. Свет погас.
Последнее, что я успел подумать: «Курс удержали».
Темнота.
Глава 2
Черная рябь, ледяная муть,
Долог до тризны короткий путь.
(Песня ушкуйников «Шёпот Глубины»)
Темнота отступила рывком.
Вначале я услышал плеск воды о дерево, скрип уключин и злую, хриплую грызню за спиной.
— Тьфу ты, пропасть… — кто-то с оттяжкой харкнул за борт.
— Ты чё, пёс шелудивый⁈ — тут же вызверился другой голос, срываясь на визг. — В воду плюёшь? Мало тебе страха было? Хочешь, чтоб Река добила?
— Да пошёл ты к лешему…
— Я те пойду! Вон, Кривого смыло, видал? Тоже, небось, в Реку гадил!
— Заткни пасть, пока я тебя веслом не перекрестил!
Звук смачной затрещины. Сдавленная ругань.
Боль догнала меня следом. Она зародилась в левом плече, выстрелила вверх по шее и растеклась по затылку расплавленным свинцом. Я дёрнулся на веревках и едва не откусил от боли язык.
Я висел, примотанный к форштевню, как туша на просушке. Ушкуй больше не летел. Он едва полз сквозь мрачный коридор — ветки ивы смыкались над головой плотным куполом. Мы стояли в узкой протоке, качаясь на мутной воде. Живые.
— … пять вёсел в щепу! Пять! — продолжал бубнить кто-то. — Чем грести будем, культяпками?
— Скажи спасибо, что башку не проломило.
— Спасибо⁈ Глянь на ушкуй! Весь бок ободран! Атаман нас…
Голоса сливались в гул, но сквозь него я уловил неправильный, инородный звук.
Плеск… Хлюп…
Ушкуй качнуло — и звук повторился. Словно кто-то лениво полоскал белье. Я скосил глаза вниз.
В правом борту у самого носа обнаружилась рваная пробоина с торчащей щепой в пол ладони шириной. Она была чуть выше ватерлинии, но ушкуй сидел глубоко, и на каждой волне или качке в дыру захлестывала вода и собиралась в лужу под настилом.
Ватага была занята грызней и зализыванием ран, никто не смотрел на нос.
— Эй! — связки саднило, голос вышел сиплым, как у вороны.
Ноль внимания. Мужикам было плевать на привязанного доходягу.
Если я сейчас не заставлю их обернуться и не выгрызу себе право на голос — так и сдохну в этой шкуре. Либо я сейчас заговорю так, чтобы они меня услышали, хоть и рискую получить сапогом в зубы, либо навсегда останусь бессловесной тварью.
— Псы слепые! — я набрал воздуха и рявкнул так, что в глазах потемнело от боли. — Разуйте глаза!
Грызня стихла.
— Борт пробит! Правый нос! — я мотнул головой в сторону дыры. — Воду хлебаем!
Кто-то подскочил, перегнулся через борт.
— Атаман! — взвизгнул, кажется, Гнус. — Малек дело говорит! Дыра! Вода под настил уходит!
— Гнус, — послышался голос Атамана. — Сними его.
— Понял! — ответил он, достав нож.
Он пилил верёвки медленно, с опаской косясь на меня, будто я мог вцепиться ему в горло. Я видел этого доходягу краем глаза — тощий, руки ходуном ходят. Когда последняя петля лопнула, я оттолкнулся здоровой рукой от форштевня.
Тело отреагировало мгновенно. Ноги, затекшие от долгого висения, предательски подогнулись. Боль в выбитом плече резанула, норовя швырнуть меня в спасительное беспамятство.
Но я устоял. Намертво вцепился правой кистью в мокрый борт и глухо зарычал сквозь стиснутые зубы, загоняя боль на самое дно. Не дождутся. Хрен я упаду им в ноги.
Я сполз по дереву, но остался стоять, жадно и со свистом глотая сырой воздух, пока черные пятна перед глазами не растаяли. Под настилом зловеще хлюпала вода.
— Глянь-ка, — гоготнул кто-то из гребцов. — Малёк-то живучий.
Я выпрямился, насколько позволяло изодранное тело. Ушкуй выглядел как выпотрошенная рыбина. В правой скуле, над самым следом воды, зияла рваная дыра. На каждом качке в нее лениво заливалась мутная жижа. Обломки вёсел валялись вперемешку с разбросанным скарбом.
— … как выгребать-то теперь! — надрывался кто-то из мужиков.
— Пасть закрой и черпай!
Бурилом застыл на корме, у потеси. Огромный, ссутулившийся медведь в мокрой, прилипшей к телу рубахе. Атаман молчал, буравя пробоину остановившимся взглядом.
И тут плеск воды разрезал наглый, насмешливый голос:
— Славно ты нас прокатил, Атаман.
Волк сидел на банке ближе к корме, вольготно вытянув ноги. Единственный на всей ладье, кто не махал черпаком. Рядом с ним жались ещё четверо — в кожаных бронях.
Прежний Ярик до медвежьей болезни боялся этих ублюдков. Стая звала их «белой костью». Чистые рубаки. Те, кто пускает чужую кровь, а не льет собственный пот. Они не гнут спины на веслах и не рвут пупки на волоках. Их единственное ремесло — резать глотки при абордаже.
— Прокатил, — процедил Волк, словно катая слово на языке. — Прямиком в завал. Чуть всю ватагу на дно не пустил.
Стая замерла. Чавканье воды под настилом стало оглушительным.
— Я же видел, — Волк подался вперёд, по-волчьи скаля зубы. — Все видели. Когда нас на топляк понесло, ты, Бурилом, мелом изошел и потесь бросил. Встал столбом, пока этот приблуда глотку рвал.
Бурилом молчал. Его лицо окаменело, но его пальцы с силой сжали рукоять топора за поясом.