Темный Лорд Устал. Книга VI (СИ)

Я пожал плечами.
— Знание — сильнейший наркотик, сильнее даже страха и ненависти. Дай человеку то, чего он хотел всю жизнь, и он твой.
— Но они же думают, что их держат насильно!
— Конечно думают. Так проще для их самооценки. Признать, что остаёшься добровольно у врага, потому что он учит тебя вещам, о которых ты мечтал годами — это сложно. Проще верить в принуждение.
  
Фея задумалась, потом хихикнула.
— Стокгольмский синдром наоборот?
— Что-то вроде.
Капитан закончил первую цепочку и отошёл, давая место следующему. Он как-то по-воровски посмотрел на меня и в его глазах было именно то, что я описал Фее. Жажда и голод по знанию, которое я мог дать.
Забавно. Я планировал использовать их как расходный материал, живые аккумуляторы для грязной работы, а получил… учеников? Последователей?
Нет, слишком громко сказано. Скорее инструменты, которые сами себя затачивают.
— Семнадцатая точка готова, — доложил капитан, вытянувшись передо мной. — Разрешите приступить к калибровке?
— Приступай.
Он кивнул и вернулся к работе. Остальные маги сгрудились вокруг кристалла, и я слышал, как они вполголоса обсуждают оптимальные параметры заряда. Один из них — молодой, рыжий, с нервным тиком — предложил модификацию стандартной схемы. Капитан задумался, потом кивнул.
Я не вмешивался. Модификация была разумной. Они уже начинали думать самостоятельно.
Ещё несколько недель, — прикинул я, — и они будут работать без моего надзора. Освободят время для более важных задач.
Я вернулся в машину и откинулся на сиденье. Впереди ещё двадцать пять точек, и день только начался.
Мой взгляд скользнул по пустующему месту рядом — там, где обычно сидела Алина, с планшетом на коленях и бесконечными вопросами о технических деталях.
Её здесь не было уже четвёртый день.
И почему-то это… ощущалось.
* * *
Непрошенное воспоминание пришло само, как большинство воспоминаний о людях.
Вчерашний день, госпиталь «Эдема». Палата интенсивной терапии на третьем этаже — белые стены, белые простыни, белый свет из окна. Слишком много белого, на мой вкус, но врачи утверждали, что это успокаивает пациентов.
Алина лежала на кровати, бледная почти до прозрачности. Капельница в руке, датчики на груди, синяки на запястьях от ремней того проклятого кресла. Когда я вошёл, она спала или делала вид, что спит.
Я сел в кресло у окна и стал ждать.
Через семь минут она открыла глаза. Несколько секунд смотрела в потолок, потом медленно повернула голову. Увидела меня.
И заплакала так, как плачут люди, которые слишком долго держались и наконец позволили себе сломаться. Слёзы текли по щекам, плечи тряслись, из горла вырывались какие-то звуки.
Я смотрел на это с лёгким недоумением. Она была в безопасности, получала лучшую медицинскую помощь, её жизни ничего не угрожало. Логических причин для слёз я не видел.
— Г-господин… — она наконец смогла выдавить слово сквозь рыдания. — Вы пришли… Вы п-пришли за мной…
— Разумеется.
— Я думала… я думала, это конец. Что я больше никогда… — новая волна слёз, — … никогда вас не увижу.
Я ждал, пока она успокоится. Люди в таком состоянии плохо воспринимают информацию, это я знал по опыту.
— Спасибо, — прошептала она наконец, вытирая лицо краем простыни. — Спасибо, что спасли меня.
— Не за что благодарить, — я пожал плечами. — Ты единственный человек, который понимает половину систем «Эдема». Инструмент такого уровня нужно беречь.
Она замерла.
Что-то изменилось в её лице, и я не сразу понял, что именно. Слёзы не прекратились, но стали… другими? Люди и их эмоции — бесконечный источник недоумения.
— Инструмент, — повторила она тихо.
— Ценный инструмент, — уточнил я, решив, что она неправильно поняла. — Незаменимый. Твоя потеря была бы невосполнимой.
Она смотрела на меня странно, с выражением, которое я не мог классифицировать. Потом вдруг улыбнулась сквозь слёзы и кивнула.
— Да, господин. Я понимаю.
Хорошо. Недопонимание устранено.
Я хотел уже встать и уйти, дел было много, а она явно нуждалась в отдыхе, но вспомнил кое-что.
— Кстати, — я достал из внутреннего кармана смятый листок бумаги. — Это нашли рядом с твоей машиной.
Алина взяла записку. Прочитала и её губы задрожали.
— Мама, — выдохнула она.
— «Позаботьтесь о моей девочке», — процитировал я по памяти. — Твоя мать, как я понимаю, передала это вместе с пирогом.
— Вы… вы нашли записку?
— И пирог. Вернее, то, что от него осталось. — Я поморщился. — Ягодный, судя по следам на асфальте. При захвате его раздавили, а жаль, я так и не попробовал. В следующий раз, когда поедешь к родителям, привези ещё один.
Повисла тишина.
Алина смотрела на меня. Потом на записку. Потом снова на меня.
И снова разрыдалась.
Еще громче, чем раньше. Она прижала записку к груди и плакала так, словно я сообщил ей о чьей-то смерти, а не о раздавленном пироге.
Я озадаченно наблюдал за этой сценой, пытаясь понять, что пошло не так.
— Алина.
Рыдания.
— Алина, успокойся.
Ещё больше рыданий. Она что-то бормотала в записку, и я разобрал только «мама» и «господин» несколько раз.
— Если пирог был настолько важен, я не буду настаивать на новом, — попробовал я. — Это была просьба, не приказ.
Она замотала головой, всё ещё плача. А потом совершенно неожиданно рассмеялась. Сквозь слёзы, сквозь всхлипы рассмеялась, глядя на меня с тем же странным выражением.
— Господин, — выдавила она, — вы… вы невозможный.
— В каком смысле?
— Ни в каком. — Она вытерла глаза и улыбнулась — криво, мокро, но как-то… тепло? — Я испеку вам пирог сама. Когда выпишусь.
— Хорошо.
— С черникой. Мама говорит, черничный у меня лучше всего получается.
— Приму к сведению.
Она снова засмеялась или заплакала, я уже не мог различить. Она откинулась на подушку, прижимая записку к груди.
Я встал.
— Отдыхай. Врачи говорят, тебе нужна ещё неделя.
— Да, господин.
— И не плачь больше. Это… — я замялся, подбирая слово, — … нерационально.
— Да, господин, — она улыбнулась. — Больше не буду.
Я вышел из палаты с отчётливым ощущением, что упустил что-то важное в этом разговоре. Что-то, что понимают все люди, кроме меня.
Странная привязанность к выпечке, — думал я, спускаясь по лестнице. — Впрочем, у людей много странных привязанностей. К еде, к вещам, к другим людям. Это нелогично, неэффективно, но, видимо, необходимо для их психического равновесия.
Пусть печёт свой пирог. Если это поможет ей быстрее восстановиться, я не против.
* * *
Воспоминание растаяло, и я снова сидел в «Аурелиусе», глядя на пустое сиденье рядом.
За окном маги заканчивали калибровку семнадцатого Якоря.
Фея возникла над приборной панелью.
— Хозяин? Вы о чём-то задумались?
— Нет. Проверь готовность. Едем к следующей точке.
Двадцать вторая точка была позади, когда на приборной панели замигал входящий вызов. Антон один из немногих людей, чьи звонки я принимал без раздражения.
— Соединяй, — бросил я Фее.
Голограмма развернулась над панелью. Антон выглядел так, будто не спал трое суток — впрочем, он всегда так выглядел. Массивный, с квадратной челюстью он напоминал ожившую каменную статую. За его спиной мелькали какие-то развалины и суетились люди в чёрной броне.
— Господин, — он коротко кивнул. — Докладываю по Разломам.
— Слушаю.
— За последние сорок восемь часов зачистили семнадцать точек. Осталось девять в активной фазе и ещё штук двадцать в спящем режиме.
Я мысленно сверился с картой. Неплохо, даже очень неплохо, учитывая, что неделю назад разломов было втрое больше.
  
— Потери?
— Трое легко раненых, один средней тяжести. Кирилленко — помните, рыжий такой, вечно шутит не к месту — схлопотал кислотный плевок от какой-то твари. Половину брони разъело, но сам цел. Ваша последняя разработка, господин, — Антон позволил себе подобие улыбки. — Парни уже прозвали её «второй кожей». Говорят, в стандартной экипировке от него бы мокрого места не осталось.