Лучший травник СССР (СИ)

«Москвич — 412» подъехал к воротам и посигналил. Интересно, кого это ко мне принесло?
И вовсе не принесло! Парни приехали. Сослуживцы. Оказывается, Шалопуту — Вовке Шаламову оказия подвернулась и он военным бортом долетел до Ташкента, а там уже гражданским рейсом в Свердловск. Приехал по адресу, а меня нет, и матушки тоже. Ладно, Зинаида Марковна выручила. Подробно расспросив, чего это военный в который раз в нашу дверь стучится, она заставила его показать документы и лишь после этого объяснила, где меня искать. Точной дороги она не знала, но то, что ближайшее к нам село называется Тюш, запомнила.
  
— А там любой колхозник вам дорогу к егерю подскажет, — выдала она вполне дельный совет.
Шалопут, не будь дураком, обзвонил всех наших, кто из-за речки в Свердловск вернулся, и нашёл таки Ерёму, Сергея Ерёмина, у которого был транспорт. Ерёма быстро вошёл в положение, взял на работе пару отгулов, и оба приятеля ранним утром покатили меня искать. Нашли. Правда, лесовоз им помог. Показал дорогу от Тюша до своротки в лес, а спустя восемь километров ещё и поморгал поворотником. Впрочем, оттуда уже и наш дом был виден.
Тут-то и начались хлопоты.
Стоило мне уточнить, что парни не прочь на ночь остаться, как работа закипела. Нужно было баню затопить, самогон в родник опустить, остатки лосятины замариновать под шашлыки.
Шалопут, когда узнал, что обратно ему два здоровенных ящика везти, аж присвистнул и задумался, но потом, хлопнув себя по лбу, помчался к машине.
— Во, со всех рынков тебе собирали, — хлопнул Вовка на стол здоровенный пакет, — Только ты дома его не вскрывай. А то в Ташкенте уже обожглись. Подумали, что я наркоту везу, заставили вскрыть мешки, а потом на запах их начальник примчался, узбек в возрасте, и давай их костерить, на чём свет стоит. Он-то эту асафетиду издалека по запаху узнал. Не поверишь, я часов пять свой вылет ждал, так там, на весь аэропорт, до самого моего вылета этой штукой воняло.
— Ещё бы. Не зря само растение называется ферула вонючая. А запах… смесь лука и чеснока, но многократно усиленная.
— Очень многократно, — хохотнул Шалопут, — Люди из здания аэропорта на улицу толпами выходили.
— «Положи руку на пакеты, — потребовал наставник, — Делай анализ!»
А мне что, положил и запустил Анализ.
— «Мощная штука! Но нужно её мне исследовать, открытую. Без прямого контакта, да ещё с твоими возможностями»…
— Работаю я над Анализом, работаю.
— «Мало! Но тебя не переубедишь».
— И что ты сейчас делал? — заинтересовался Ерёма моим состоянием, когда я наконец-то открыл глаза и потряс пальцами, словно сбрасывая с них капли воды.
— Пробовал понять, то ли это, что мне нужно.
— И как?
— Пока не понял. Завтра открытую попробую ощутить.
— Так ты в самом деле знахарь? — удивился он.
— Это тебе у парней лучше спросить. Если что, то Шалопут уже не первый, кому начальство отпуск даёт, лишь бы мои снадобья получить.
— Это точно, — крякнул отпускник, с нетерпением поглядывая на баню, — Сокол, я проверю, что там с жаром?
— Не гони лошадей. Минут двадцать у нас ещё точно есть.
— Так может… того? У нас с собой есть.
— Перед баней? Да ты сдурел! Скоро там будет адский ад, а внизу под горкой у меня родник и в нём купель. Вода холоднющая, аж зубы сводит. Даже посреди лета, как в прорубь ныряешь.
— И веники есть?
— Ещё какие!
— Живут же некоторые буржуи… — хохотнул Ерёма, поводя носом, так как с кухни, через открытую форточку, уже начали доноситься аппетитные запахи.
— Но-но, я попрошу! Если что — я индивидуальный коммунист!
— Это как?
— А ты только представь, что каждый из нас, много работая, создаст себе то, к чему стремится коммунистическое общество.
— Чтобы у всех всё было?
— Типа того, но и работать не забывали.
— Тю-ю… Нам до такого не дожить. Внуки, и те не факт, что увидят, — трезво оценил Ерёма эпоху всеобщего дефицита, — У нас ведь как, по крайней мере, на нашем электросетевом участке. Мы делаем вид, что работаем, а начальство делает вид, что они за это нам справедливо платят. Платили бы нормально, допустим, сдельно, мы бы за неделю месячный объём работ закрыли, так нет же. Нельзя. Иначе на следующий месяц и год планы поднимут, и расценки срежут. А то, что мы по полдня «козла забиваем», мало кого волнует, если плановые задания выполнены.
— Так. Прерогативы Госплана я обсуждать не готов, ибо в экономике я дуб дубом, — ушёл я от острой темы, — Лично у меня по службе всё просто и понятно, как армейский Устав.
Баня у меня — отдельная песня. Сруб из липы, сложенный ещё Сорокой, камни — голышы с речки привезены, печь-каменка дышит так, что жар стоит — за минуты кости пронимает.
Натопили мы её по-настоящему. Васька к тому моменту уже подоспел, сослуживцы знакомились с ним уже в бане.
Как жар спал, я первым полез — проверить. Веники берёзовые, замоченные два часа назад, на полках разложил. Жар — самое то, градусов под восемьдесят. Пар — густой, как молоко. Настоящая русская баня.
— Залетай, мужики! — крикнул я.
Полезли. Сначала кряхтели, привыкали, а потом — пошло. Ерёма, он у нас из Сибири родом, такую парилку устроил — искры из глаз сыпались. Веники меняли трижды, с жаром играли, то поддавая, то открывая дверь. Потом — пошёл обязательный ритуал: из парилки да в купель. Выскакиваешь из неё — и снова в пар, и так по три-четыре круга.
— Ну, Сокол, — выдохнул Шалопут, отдышавшись, — Ты и житуху себе устроил! У нас в Ташкенте баня — это помывочная, а у тебя — сказка!
— Не сказка, — усмехнулся я. — Работа.
Вылезли красные, как раки, счастливые, дышащие на всю грудь. А во дворе уже Татьяна с матушкой шашлык снимают с мангала. Лосятина, маринованная в кефире с травами, пахла так, что Воланд под столом подвывал от нетерпения.
Самогон, слегка окультуренный, пошёл по кругу. Кедровая настойка, мягкая, с горчинкой, разливалась теплом по жилам.
— За встречу, — поднял я кружку. — За тех, кто не вернулся. И за нас — вернувшихся.
Помолчали. Выпили. Закусили шашлыком, лучком маринованным, груздями солёными.
— Слушай, Сокол, — сказал Ерёма, жуя мясо, — А правду сельчане сказали, что ты лысого дядьку из райисполкома волосатой щёткой сделал?
— Не щёткой, — улыбнулась Татьяна, подавая ещё хлеба. — Настойкой ему волосы вернули, какие были. На корне аира и крапиве приготовленной.
— Ого! — восхитился Ерёма. — А нам такое слабо?
— Не слабо, — ответил я. — Уедете — с собой дам. Только потом отчёты присылайте — кто и как облысел. Она ведь для лысых, а волосатых и наоборот может вставить.
Посмеялись. Ещё по одной выпили. Ещё по куску шашлыка и груздочку приняли. Хорошо.
— А ты, — Шалопут кивнул в сторону теплицы, — И в самом деле знахарь? Или это так, баловство?
— Знахарь, — серьёзно ответил я. — Тебе, кстати, настойка от давления нужна. Заберёшь перед отъездом.
— Цена?
— Для своих — бесплатно. Только пользуйся, когда увидишь, что рожа покраснела, не бросай в тумбочку.
Вовка хотел возразить, но я поднял руку.
— Не спорь. Отдаришься, когда в городе что-то дефицитное достанется. Тот же растворимый кофе. У нас, в лесу, связи с торговлей слабее.
Согласился.
Сидели до глубокой ночи. Говорили про Афган, про службу, про то, как кто дембельнулся и как теперь живёт. Где-то на третьем часу Воланд, объевшийся шашлыка, уснул прямо у ещё тлеющего мангала, положив голову на мои ноги.
— Хорошо у тебя, Сокол, — сказал Шалопут, глядя на звёзды. — Душа отдыхает.
— Приезжайте ещё, — ответил я. — Здесь вам всегда рады.
  
И это была чистая правда.
Вот и ещё два ящика снадобий за речку поедут. Один, понятное дело, для бойцов, а второй — чисто для фельдшера. В приложенной инструкции ему всё внятно расписано. Со слов Шалопута, он теперь в мои снадобья верит, как истовый прихожанин в Священное Писание. Они реально бойцов на ноги ставят так, что те от госпиталя стараются отказываться. И это работает.