Хорошие девочки никогда не бунтуют (ЛП)

– Исайя.
– Дядя, – я ответил тем же тоном, плюхаясь в кресло, в котором сидел меньше суток назад, когда он застал меня с мисс Гленбург – которая, как я заметил, уже покинула школу. – Это и есть моё наказание за то, что я чуть не трахнул училку? Я же сказал, что возьмусь за ум. Не надо было вытаскивать меня из постели в шесть утра.
Дядя вздохнул, явно раздражённый. Он откинулся в кожаном кресле и сложил пальцы домиком. – Совет попечителей созвал экстренное собрание.
  
– Ну и? – Я бросил взгляд на кружку дяди, от которой поднимался пар.
Интересно, что он сделает, если я просто возьму и выпью его кофе? Ничего?
– «Ну и»? – Дядя прошипел сквозь зубы. – Они уже, блять, знают, что тебя поймали, когда ты задирал учительнице юбку! Кому ты проболтался про мисс Гленбург, Исайя?
Я слегка приоткрыл рот от неожиданности. Моя привычная маска холодного безразличия дала трещину. Дядя, как всегда, раздражённо хлопнул ладонями по столу, прерывая мои мысли.
– Ты рассказал своей группке альфа–самцов? – Его лицо исказилось, будто он сыт по горло всей этой ситуацией. Что ж, мы с ним в одном положении. – «Бунтующим парням»?
– Просто Бунтари, – поправил я.
Эта группа появилась давным–давно – ещё до того, как я или мой дядя поступили сюда. Это было столетнее общество, рождённое в толстых сырых стенах этой мрачной школы–интерната, берущее начало от латинского слова «Rebellis». История гласила, что среди учеников нужно было поддерживать порядок. Ученики, которые поступали сюда в далёком прошлом, делились на два типа. Чётко пополам. Одни были сиротами – приезжали из приюта в нескольких кварталах отсюда, без семьи и без понятий о добре и зле. Другие – потомками родителей, которые занимались незаконными делами, но при этом сохраняли респектабельную репутацию в большом мире. И сейчас всё осталось по–прежнему – среди учеников, я имею в виду. Я принадлежал ко второй группе. Моя фамилия была известной. Моя семья – богатой, и мы считались частью высшего общества. Но это не означало, что мы были хорошими. Мой отец был настоящим дерьмом. Он баловался криминалом за кулисами своих бизнес–инвестиций и благотворительных взносов. Его тёмная сторона оставалась незаметной для большинства.
Стены Святой Марии были надежными, словно здесь дышала совсем иная цивилизация, а не тот реальный мир, где царили настоящие преступления и смерть.
Бунтари, по крайней мере век назад, были теми, кто правил школой, устанавливал правила и держал всех в узде, попутно сея хаос по–своему. Теперь всё было иначе. Это стало скорее легендой. Группа оставалась в спячке до тех пор, пока сюда не пришли мы с Брентли и Кейдом. Наш друг Шайнер знал всё о Бунтарях и их… традициях…, и именно тогда элитная группировка возродилась.
Как гласила старая тетрадь, которую мы нашли, Бунтари менялись и эволюционировали с годами, от поколения к поколению. Одна группа была похожа на семью, сплетая студентов вместе, словно ветви огромного дерева. Другие же больше напоминали иерархию. Мне хотелось верить, что нынешние Бунтари – те, к которым принадлежал я (а кроме меня, ещё Брентли, Кейд и Шайнер) – сочетали в себе и то, и другое. Опять же, мы были скорее мифом, чем–то вроде братства, но по какой–то причине студенты всё равно приходили к нам, если у них были проблемы. А мы, конечно, наслаждались славой – ведь за славой шли привилегии, а привилегии всегда были горячими.
Раздался голос дяди:
– Вот именно. Бунтари. Скажи–ка, Нэш знает то, что известно вам с Кейдом и Брентли?
Я стиснул челюсть.
– Ты же знаешь, Шайнер больше не откликается на «Нэш». Он ненавидел своё имя. – И нет, не знает. Моя челюсть дёрнулась снова. – И чтобы ответить на твой вопрос: я не говорил парням.
Пока что.
Я не то, чтобы специально скрывал историю с мисс Гленбург. Я планировал рассказать Бунтарям позже, но если Комитет и вправду готов вышвырнуть меня, как говорит дядя, то после такого признания они окончательно от меня отрекутся. Мне нужно было абсолютно контролируемое окружение, прежде чем вывалить всю правду – чтобы ни единого лишнего уха поблизости.
Дядя Тэйт схватился за переносицу.
– Комитет уже в курсе. И почти наверняка обратится к твоему отцу, минуя меня. Он тяжело вздохнул. – Они больше не верят моим оправданиям. Я не могу прикрывать тебя вечно.
Я сглотнул ком ярости – она раскатилась жгучей волной по каждому позвонку.
Наши взгляды сцепились в немом поединке, пока я не разорвал густое молчание:
– И что, они меня выгоняют? А потом папаша лично примчится, чтобы затолкать меня в Ковен и ещё больше закрутить гайки? – Я резко усмехнулся. – Но он не допустит этого. Я нужен ему здесь.
Было время, когда я готов был на всё, чтобы заслужить гордость отца. Теперь же всё стало с точностью до наоборот.
Лицо дяди на мгновение исказилось – вина проступила в каждой морщине на его лбу.
– Я... я не знаю. Просто... – Он сделал паузу, прежде чем поднять на меня взгляд, – возьми себя в руки. Я позвоню твоему отцу позже, выясню ситуацию. Разберусь с комитетом и сделаю всё, чтобы ты остался. Но тебе нужно выбирать умнее.
Его черты заострились, словно лезвие.
– Я абсолютно серьёзен, Исайя. Подними оценки. Хватит валять дурака. Ради всего святого, найди алиби – кого–то, кто сможет подтвердить твои оправдания, – и перестань попадаться. Я хочу, чтобы у тебя здесь была свобода – ты её никогда не знал, – но мои возможности ограничены.
Тяжесть сдавила грудь – в голосе дяди я услышал настоящую тревогу.
Где–то в глубине сознания зашевелился страх – я представил реакцию отца, если меня выгонят. Если я не перестану бунтовать. Если скажу, что не пойду по его стопам, а выберу путь, как Джейкоби... Черт.
Я боялся не за себя. Я боялся за Джека.
– Ладно, – наконец вырвалось у меня.
Дядя резко поднял голову – шокированный.
Я и сам был шокирован. Но когда дело касалось Джека... всё воспринималось иначе.
Крошечная часть меня – та, что еще способна что–то чувствовать, – дрогнула.
– У меня всё под контролем, – сказал я, поднимаясь.
Он склонил голову набок, и тени от тусклого света лампы отчетливо вывели его скепсис на лицо.
– Даже знать не хочу. Просто... – Он отвел взгляд. – Определись, по какому пути идёшь, и придерживайся его. Ясно?
Я кивнул и направился к двери, чувствуя себя полнейшим дерьмом.
И дело было не только в разговоре с дядей Тэйтом. Я ломал голову: как, черт возьми, Комитет узнал про мою... скажем так, «историю» с мисс Гленбург?
Из тех, кто знал, кроме нас двоих, были только уборщик да дядя.
Мистер Кларк? Он бы не стал болтать. Они с дядей дружат со времен моих пеленок. Кларк знает о моей семье больше, чем кто–либо в этой школе. Он сто раз закрывал глаза на мои выходки. Черт, он даже помогал мне прокрасться обратно в школу, когда я сбегал ночью по «поручениям» отца.
И тут меня осенило.
Был ещё один человек, который мог знать.
Мысль ударила меня, только когда я зашел в столовую. Брентли и Кейд достали меня вопросами о той идиотской колонке сплетен, которая, кажется, не писала ни о чем, кроме Бунтарей.
Честно? Кто бы там ни корпел над этими статейками, он явно мечтал о моем члене.
И именно тогда я увидел её.
Она была как лучик солнца за этим столом со Слоан. Слишком чистая. Слишком яркая.
Слишком нездешняя в этом проклятом месте. Ее кожа – фарфор без изъяна, но взгляд резал как лезвие. Вчера она бросила мне дерзкую реплику – и тут же покраснела, сжалась. Надломленная. Мягкая, но с железным стержнем. Светлая, но с тьмой на кончиках ресниц.
  
Смотреть на Джемму было как глотнуть свежего воздуха… Но легкие при этом оставались забиты сажей. И все же – это была она. Хорошая Девочка. Джемма. Единственная, кто мог знать.
Визгливый голос миссис Фитцпатрик резко вернул меня в реальность. Брентли и Кейд уставились на Джемму с хищными ухмылками. А она сидела, будто ничего не замечая.