Александр. Том 4 (СИ)

— Что случилось, Семён Романович? — повторил Гольдберг, не сводя с Воронцова тяжёлого взгляда.
— Питт умер, — граф задумчиво разглядывал стену. — Принц Уэльский, вернувшийся не так давно в Лондон, рвёт и мечет, а Аддингтон не может сдержать своего злорадства.
— Что? — Гольдберг моргнул. — Как умер? Как Питт мог умереть? Он же ещё не старый, да и весь его вид никогда не намекал на тяжёлые заболевания.
  
— Говорят, что его отравили, — доверительным шёпотом сообщил Воронцов близко наклоняясь к Гольдбергу. — Так что, Иван Савельевич, вы останетесь на ужин? И я даже спрашивать не буду, что же вы делали в моём доме, коль скоро знали, что я могу задержаться на этом несостоявшемся ужине до утра?
— Кто мог его отравить? — капитан сжал пальцами виски и тут же поднял голову глядя на Воронцова, но, как показалось графу, не видя его. — Французы, ну конечно. И что могло заставить их шевелиться? Вот что, Семён Романович, мне нужно срочно отлучиться приблизительно на час, после чего я вернусь и составлю вам компанию. Мне почему-то тоже очень не хочется сегодняшний вечер провести в одиночестве.
Гольдберг выбежал из дома графа Воронцова. Он пришёл сюда, чтобы дождаться Семёна Романовича и выяснить у него все интересующие его вопросы. Было практически всё готово к операции, оставалось только получить приглашение на какой-нибудь вечер, где будет присутствовать Питт. И вот, кто-то сделал эту работу за него.
С другой стороны, если это французы, то очень скоро принц Уэльский узнает об этом. Лучше его отношения с Наполеоном всё равно не станут, так что корсиканцу плевать на последствия. А вот то, что Александр остался вне подозрений — это очень хорошо. Осталось только всё проверить и написать доклад с печальной новостью.
* * *
Я нигде не видел Краснова. Коленкура заметил сразу, он любезничал с Нарышкиной в тот момент, когда мы вошли в зал, а вот мои адъютанты куда-то запропастились. Лиза проследила за моим взглядом и не смогла удержать улыбку, видя, как её предполагаемую соперницу обхаживает французский маркиз, и она относится к его ухаживаниям вполне благосклонно. Обведя взглядом весь зал, Елизавета тронула меня за руку и наклонилась, говоря вполголоса:
— Тебе не кажется, что Екатерине всё-таки рановато присутствовать на подобных праздниках?
— Пока она ведёт себя в рамках приличий, пускай остаётся, — я посмотрел в сторону рассерженной сестры, которой, похоже, никак не удавалось отвязаться от навязчивого внимания Киселёва. — А если она предпримет нечто подобное, её кавалер тут же мне доложит об этом.
— Почему ты думаешь, Саша, что Павел тебе что-то расскажет? — улыбнулась Елизавета.
— Потому что я ему приказал это сделать. Собственно, он на этот бал попал в качестве сопровождения Екатерины и её личного шпика.
— О, — только и сумела произнести Лиза и коснулась пальцами губ, практически сразу отняв от лица руку. — Это можно счесть очень бесчеловечным поступком с твоей стороны.
— А ты кого сейчас больше жалеешь, Катю или Павла? — насмешливо спросил я.
— Конечно же Павла. Екатерина не нуждается в моей жалости, — и Лиза негромко рассмеялась. — К тебе пробивается Эдувиль и выглядит при этом очень решительно. Пожалуй, тебе стоит уделить ему немного времени в честь Нового года. А я пока пойду поздороваюсь с княгиней Васильчиковой. Она ждёт ребёнка и нам будет о чём поговорить.
Она быстро отошла в сторону, а я увидел, что ко мне действительно пытается пробиться французский посол. К нему наперерез шагнул Бобров, крутившийся неподалёку, но я сделал ему знак, и Юра отступил, давая послу дорогу.
— Добрый вечер, господин Эдувиль, — поприветствовал я его, в ответ на поклон. — Как вам вечер?
— Он чудесен, ваше величество, — француз улыбнулся. — Я так счастлив оказаться в числе тех немногих счастливчиков, получивших вожделенное приглашение.
— Мы здесь всегда рады друзьям, — ответил я довольно вкрадчиво. — Вы ведь наши друзья, господин Эдувиль?
— Разумеется, ваше величество, — и он поднёс руки к груди. — Как раз о некоторых проявлениях дружбы я и хотел с вами поговорить. Его величеству императору Наполеону стало известно о том жутком скандале, произошедшем с её высочеством Александрой, вашей прелестной сестрой. Он был разгневан и пребывал в недоумении от того, как австрийцы могли поступить со столь нежной розой. Ему было действительно больно от того унижения, от тех оскорблений, которые необоснованно обрушились на её высочество…
— Покороче, господин Эдувиль, — перебил я его, говоря сквозь стиснутые зубы.
— Да-да, ваше величество, — Эдувиль улыбнулся. — Положение её высочества настолько возмутило его величество и настолько его испугало, что он послал две роты гвардейцев, чтобы они обеспечили надлежащую защиту её высочеству.
— Что? — я с трудом взял себя в руки, чтобы не выматериться в голос. — В этом не было необходимости, господин Эдувиль. Я сам способен защитить свою сестру.
— Конечно, ваше величество, в этом никто не сомневается. Но наши войска были ближе, и его величество не рискнул оставлять её высочество без защиты. Более того, он сам хотел выехать ей навстречу, чтобы оказать дружескую поддержку и познакомиться.
Ага, понятно, до него дошли вопли Сашки о том, что она лучше с ним спать будет, чем… всё вот это, в общем. Не знаю, может быть, это Наполеону даже в чём-то польстило. Париж ближе, чем Москва, к месту скандала, и Бонапарт сумел сориентироваться.
Ну а что, Александра скоро разведётся, она беременная, и когда родит, то все удостоверятся, что она способна произвести на свет наследника. При всём при этом Саша остаётся сестрой русского императора и очень сильно ненавидит австрийцев и немцев заодно. Он даже может действительно приехать познакомиться, ничем не рискуя. Срок беременности Александры исключает любые интрижки. Всего лишь дружеская поддержка, а как же.
Твою мать! Я о таком варианте событий совсем не подумал. Ну, Сашка, вернись только в целости и сохранности в Москву, я тебе такую головомойку устрою! Что же делать? Что мне, вашу мать, сейчас делать⁈
— К её высочеству выдвинулись гвардейцы, — сухо проинформировал я Эдувиля. — Они едут быстро, и очень скоро Александра окажется в окружении преданных ей людей. Но я благодарен его величеству Наполеону за оказанную помощь. Надеюсь, его славные воины дождутся семёновцев там, где я приказал их ждать?
— Конечно, ваше величество, — и Эдувиль низко поклонился. — Могу я передать ваши слова благодарности моему императору?
Дураков послами в нужные страны редко отправляют. Эдувиль смог из всех моих слов выловить главное — я назвал Наполеона императором. То есть я публично признал его притязания, и дело обстояло теперь за малым, оформить это признание на бумаге. И я не мог поступить иначе!
— Да, господин Эдувиль, вы можете передать мою благодарность его величеству, — ответил я, выдержав почти минутную паузу.
Посол снов расплылся в улыбке, раскланялся и поспешил удалиться. Когда он скрылся в толпе, ко мне подбежал обеспокоенный Розин.
— Ваше величество, в парке Краснов со Скворцовым… — он остановился, переводя дыхание. — Думаю, вам стоит вмешаться, — добавил он с очень серьёзной миной.
— Филипп… — начал я, но потом махнул рукой и двинулся к выходу из зала. Возле меня сразу же встали Розин и Бобров, а когда я подходил к французскому окну, на плечи легла тёплая шинель.
Крики, женские причитания и лязг железа я услышал, когда мы прошли по тропинке метров десять, а ещё через десять метров, завернув за угол под светом одиноко стоящего здесь фонаря, я увидел четырёх мужчин, обнаживших сабли. Пятый мужчина удерживал бьющуюся в истерике женщину, мягко уговаривая её не вмешиваться.
  
— Что здесь, вашу мать, происходит? — процедил я довольно тихо, но, как ни странно, дерущиеся меня услышали и замерли на месте. — Илья, с каких пор ты научился фехтовать? — спросил я у секретаря. Не дождавшись ответа, повернулся к Боброву. — Краснова, Скворцова, Васильеву и Крюкова -в мою гостиную. Если не дождутся, то будут страдать. Этих… — я махнул рукой в сторону противников моих парней, — Макарову. Нужно же мне сделать новогодний подарок Александру Семёновичу, а то, что это провокация — видно невооружённым взглядом. И, Юра, выясните с Зиминым, откуда у этих господ взялось оружие. Филипп, а мы с тобой возвращаемся в зал. У нас там праздник, и граф Шереметьев обещал потрясающий фейерверк ровно в полночь запустить.