Шайтан Иван 10 (СИ)

Я рванул к мостику, но путь преградила плотная толпа османов — человек тридцать, — столпившаяся у трапа. Они, не ожидая такой наглости, суетливо заряжали пистолеты и короткие карабины, пытаясь построить импровизированную оборону. Мы не дали им ни секунды.
Мои бойцы, выскочив вперёд, почти в упор дали нестройный, но сокрушительный залп из всего, что было готово стрелять. Не дожидаясь, пока дым рассеется, мы врезались в эту смятенную массу.
  
И тут я ощутил свою ошибку на собственной шкуре. Простор для фехтования исчез. Теснота палубы, груды ящиков, толчея своих и чужих — всё это превращало мою прекрасную, длинную шпагу в беспомощную жердь. Каждый замах натыкался на переборку, запутывался в снастях или рисковал задеть своего. Пришлось забыть о широких ударах. Я работал клинком, как коротким кинжалом: быстрыми, колющими тычками в ближайшую цель — в горло, под мышку, в лицо. Рука быстро уставала от непривычных, скованных движений. В мозгу чётко стучала мысль: — Слишком длинная. На корабле нужен тесак или короткая сабля.
Я кинулся к трапу, намереваясь взбежать на мостик первым, но меня грубо оттеснил плечом Савва. За ним, как тень, метнулся Паша. Наверху грохнул выстрел из пистолета, почти сразу наложившись на более глухой выстрел дробовика. Я влетел на мост вслед за ними, сзади наступая на пятки Олесь, Аслан и Семён Коренев.
Прямо на меня, с перекошенным от ярости лицом, кинулся осман в чёрном офицерском мундире, занося саблю. Я навскидку выстрелил ему в грудь из пистолета и, не глядя на результат, закричал что-то вроде: «Бросай оружие! Сдавайся!» Рядом Семён орал те же слова, но на османском.
Несколько матросов у штурвала, увидев, как их офицер падает, тут же швырнули ятаганы и булавы, повалившись на колени и закрыв головы руками. Семён, действуя с медвежьей грубоватой решимостью, схватил за шиворот одного из уцелевших, сунул ему в руки рупор и, приставив к виску ствол, что-то орал на турецком. Паша пинком подтолкнул пленника к лееру. Тот, трясясь как в лихорадке, начал выкрикивать в рупор хриплые, отрывистые команды. Аслан же в это время со свирепым, невозмутимым видом добил раненого турка, пытавшегося поднять пистолет.
На мостике воцарилась тишина, нарушаемая тяжелым дыханием и приглушёнными стонами. Все, кто остался в живых, стояли на коленях, прикрыв головы. С палубы внизу тоже доносилось всё меньше криков и звона стали — схватка стихала, лишь на носу ещё слышались отдельные выстрелы и яростные вопли.
На мостик, запыхавшись, влетел мичман, его лицо было перепачкано пороховой копотью и кровью, но сияло восторгом. В правой руке он сжимал окровавленную абордажную саблю.
— Победа, ваше превосходительство, победа! — выдохнул он ликующе.
Я, наверное, выглядел не лучше — в поту, крови, с затуманенным от адреналина взглядом.
— Чего орёшь, я не глухой. И я — высокопревосходительство, мичман, — поправил я его тихим, но чётким голосом, ощущая, как отходит дрожь в руках.
— Что… не понял вас, — растерялся он.
— Ладно, — махнул я рукой. — Бегом наводить порядок на корабле. Отделить своих от пленных, раненых в сторону. Быстро!
Он, не отвечая, развернулся и стремительно скатился по трапу вниз.
— Савва! — крикнул я. — Бери людей и прочеши каюту капитана, все офицерские каюты! Всех, кто в чинах, — сюда!
Савва молча кивнул, собрал группу бойцов и исчез в проходе. Со мной остались Паша, Аслан и Семён, всё ещё державший за шиворот турка.
— Семён, да ослабь ты хватку, задушишь турку. Кто он?
— Старший помощник. Капитана… — Семён кивнул в сторону тела в чёрном мундире, — вы, кажется, застрелили.
Аслан тем временем согнал в угол троих дрожащих матросов сигнальщиков и методично, с каменным выражением лица, начал осматривать убитых, стаскивая с них оружие и обыскивая их на предмет ценностей.
  
Глава 2
 
Бой окончился так же внезапно, как и начался. Над палубой нового фрегата повисла неестественная, давящая тишина, нарушаемая лишь стонами раненых, приглушёнными командами и плеском волн. Слабый ветерок, словно пытаясь очистить воздух, сносил к корме едкий, кисло-горький запах порохового дыма, свежей крови и других, невыразимых миазмов короткой, но яростной бойни.
Палуба представляла собой жуткое зрелище. Повсюду лежали тела. Некоторые, в последних судорогах, намертво вцепились друг в друга, образовав немые, скорбные скульптуры смерти. Бойцы Самойлова и наши матросы, с лицами, застывшими в масках усталости и озверения, сгоняли уцелевших османов в трюм, методично вытаскивая из-под шлюпок, из-за вентиляционных решёток и других укромных уголков тех, кто пытался спрятаться.
Ко мне, переступая через неподвижные тела, подошёл старший помощник Штангольд. Его лицо было в грязных подтёках, китель порван и испачкан кровавыми пятнами, а в глазах стояло нечто большее, чем просто усталость.
— Ваше высокопревосходительство, корабль взят под контроль. Потери наши… предварительно, не менее трети экипажа. Османы сопротивлялись отчаянно, даже после приказа сложить оружие. — Он сделал паузу, его взгляд скользнул в сторону носовой части. — Около двух десятков забаррикадировались в носовых кубриках. Ваши люди… не стали вести переговоры. Забросали гранатами. Уничтожили всех. Без разбора. — Штангольд едва заметно поморщился, как будто почувствовал на языке горький привкус.
Я медленно повернулся к нему, чувствуя, как застывает на руках чужая кровь.
— Вижу, вас покоробили методы моих бойцов, Людвиг Михайлович?
— Они добивали раненых, Пётр Алексеевич, — тихо, но твёрдо сказал старпом. — Бой был окончен. Это было… излишне.
Мой голос прозвучал глухо и плоско, как удар тупым лезвием:
— Раненый враг с клинком в руке или с тлеющим фитилём у бочки с порохом — смертельно опасен. Таковы правила. Мои правила. Если враг не сдаётся — его уничтожают. Только так. Никак иначе.
— Но условия были приняты! Капитуляция! — в голосе Штангольда прорвалась сдерживаемая до этого горячность.
Я посмотрел ему прямо в глаза, и в моём взгляде не было ни злости, ни оправдания, лишь холодная, железная убеждённость.
— Это война, Людвиг Михайлович. Она только началась. Они напали. Мы ответили. А в ответе полумер не бывает. Это мой приказ. И это — закон выживания. Ваши сентенции о жестокости сейчас — роскошь, которую мы не можем себе позволить. Отберите десяток пленных, пусть помогают своим раненым и очищают палубу.
— Слушаюсь, — старпом коротко кивнул, и в его поклоне читалась не столько покорность, сколько досада. Он развернулся и пошёл прочь.
Его место у трапа сразу же занял Савва. За ним, грубо подталкивая перед собой связанного человека в изорванном синем мундире, шагал Паша. Пленный, судя по всему офицер, пытался выпрямиться, но каждый шаг давался ему с болью. Правый глаз заплыл внушительным фингалом.
— Командир, тут одного «советничка» нашли, — доложил Савва, кивнув на пленного. — В капитанской каюте отсиживался.
Незнакомец, едва Паша вытолкнул его вперёд, заговорил с хриплой, но не сломленной гордостью:
— Как вы смеете так обращаться с офицером королевского флота Франции? Немедленно освободите меня! Это возмутительно!
Я медленно обвёл его взглядом — помятый, но дорогой мундир, холёные руки, гнев, пересиливающий страх.
— Кто его так… приласкал? — спросил я, глядя на синяк.
— Это Паша его уговаривал, — Савва осклабился.
— Только мы в каюту, а этот господинчик с криком и кинжалом — на меня. Ну, я и объяснил ему, что мы такие шутки не понимаем.
— Вы кто? И как вас угораздило оказаться на османском фрегате? — мой голос был спокоен и холоден.
  
Пленный попытался вытянуть голову из плеч, приняв вид оскорблённого достоинства.
— Капитан Жан-Филипп де Лижье. Советник по навигации и эксплуатации судна при капитане фрегата «Варна». Я обучал эту… команду. Корабль французской постройки, спущен на воду менее года назад. Мой контракт истекал через месяц. Это чистая формальность!