Шайтан Иван 10 (СИ)

— Чего сразу балбес⁈ Спросить уже нельзя?
— Ладно, хорош трепаться. Давай, проверь всё ещё раз.
Два батальона прусских гренадер выступили на день раньше. Генерал Роттен решил ехать с нами. Так и двигались мы втроём: Мехмет-Саид-паша, Роттен и я. Объяснялись на французском. По дороге Мехмет-паша ознакомил меня с истинным состоянием корпуса. После поражения под Ниязбегином из тридцати пяти тысяч, по его словам, в реальности осталось десять полков регулярных низамов. Точное число орудий было неизвестно, конница из наёмных формирований не превышала пяти тысяч. Могла остаться и иррегулярная пехота. А противник, Ибрагим-паша, располагал силами не менее двадцати восьми тысяч.
  
Именно с этими силами мне предстояло сойтись в противостоянии с Ибрагим-пашой — полководцем, уже успевшим доказать свою состоятельность и снискать грозную славу.
Мы прибыли в стан Сирийского паши. Лагерь больше походил на скопище беженцев, нежели на войско. К потрёпанному корпусу хозяина этих земель присоединились остатки сил паши Леванта, изрядно поредевшие и деморализованные. Вся их мощь заключалась в пяти полках редифов, едва насчитывавших три тысячи штыков, и не более двух полков сипахов.
Однако по прибытии картина открылась ещё более мрачная, чем та, что доложили султану. Царила полная неразбериха: командование было разрозненным, дисциплина — начисто отсутствовала, а система снабжения пребывала в коллапсе. Ко всему этому добавлялась всеобщая подавленность, гнетущая тяжесть после двух сокрушительных поражений. Вся эта масса пребывала в растерянности.
Беглый осмотр лагеря открыл картину удручающего хаоса. Пора было наводить порядок. Мой первый приказ был краток: немедленно явиться на совет всем командирам, начиная с полковников и командиров отдельных отрядов.
Перед шатром собралось больше сотни человек — пёстрая, разномастная толпа. Форму регулярных войск можно было разглядеть едва ли на четверти из них. Остальные были облачены во что попало: от поношенных мундиров до племенных одеяний. Мехмет Саид-паша зачитал высочайший приказ о моём назначении командиром корпуса, добавив, что лично проследит за исполнением всех моих распоряжений.
Я вышел вперёд, пропуская церемонии. Анвар-Семён переводил за мной фразу за фразой, врезая слова, как гвозди.
— К утру привести людей и лагерь в божеский вид. Подошёл обоз с продовольствием и боезапасом. Начальнику снабжения — немедленно организовать выдачу.
Из толпы нерешительно вышел щекастый сановник в тюрбане и расшитом халате. Не дав ему раскрыть рот, я отрезал:
— Если узнаю о проволочках или махинациях, виновные — все, до последнего писаря — отправятся рядовыми в штрафную роту. Смывать позор кровью. Это касается каждого. Завтра с рассветом — личная проверка.
Собрание распустил, приказав остаться начальнику штаба и начальнику разведки. В наступившей тишине мои слова повисли, не найдя адресата. Ни того, ни другого в корпусе не оказалось.
Я усмехнулся, глядя на Мехмета Саид-пашу. Того, казалось, скрутило от такого позора. Он в свою очередь уставился на покрасневшего, как рак, прежнего командира корпуса.
— Прекрасно, — холодно проговорил я. — Пусть явится старший из кавалерийских командиров.
Из строя вышел молодой полковник в аккуратной форме и алой феске.
— Полковник Юнус-бек, командир второго кавалерийского. К вашим услугам, господин генерал.
— Полковник, с этого момента вы — начальник всей кавалерии корпуса. Немедленно вышлите конные разъезды. Мне нужно точное расположение противника. И приведите ваших подчинённых в состояние, пригодное для боя.
— Слушаюсь, господин генерал!
Люди Саид паши уже разбегались по лагерю, словно пчёлы из потревоженного улья, передавая мои приказы.
— Теперь начальник артиллерии, — потребовал я.
На зов откликнулся сухопарый полковник с умными, усталыми глазами.
— Полковник Самир Али аль-Бази, — представился он на чистом французском.
— Сколько орудий в строю?
— Восемнадцать, господин генерал. Две батареи — стальные, остальные — медные, разных систем и калибров. Боезапас есть.
— Генерал Роттен? — обернулся я к своему спутнику.
— Шесть полевых орудий, — отчеканил он.
— Итого двадцать четыре, — подвёл я черту. Мало, но точка отсчёта была теперь ясна.
Прохладный утренний ветерок бил в лицо, когда я, в сопровождении Ротта и Мехмет Саид-паши покинули лагерь. Земля, ещё не раскалённая солнцем, была твёрдой под копытами. Взобравшись на небольшую возвышенность, мы замерли, вглядываясь в дымчато-лиловую даль. Минут тридцать — ни слова. Только скрип сёдел да шелест бумаги, на которой я чертил карандашом. Полковник Юнус-бек прервал тишину докладом: разведка выслана, заставы выставлены.
Мысль о том, чтобы вести наш разношёрстный, рыхлый табор прямо навстречу вышколенным войскам Ибрагим-паши, была безумием. Самоубийством. Нужна была позиция. И мы нашли её, отъехав версты на три.
Ключом к ней была вода. Впереди — только выжженная степь. Здесь же — речушка, дающая жизнь лагерю, и арабское селение Калис. Сама местность будто создана для обороны: узкая, в полтора километра, равнина, прикрытая с флангов — холмом справа и сетью неглубоких, но коварных расщелин слева. Кавалерия здесь не разгуляется. Идеально. Будем держаться, изматывать, а там посмотрим. Карандаш заскрипел увереннее — на странице тетради рождался план.
— Альберт, обдумал уже? — спросил я, не поднимая головы от схемы.
— В общих чертах, генерал, — его голос донёсся из-за окуляра подзорной трубы.
— Прекрасно. Теперь посмотрим, с кем нам это предстоит выполнить задуманное.
Лагерь встретил нас не вчерашним хаосом, а настороженным, деловым гулом. В регулярных частях чувствовалась рука командиров. Прусские гренадеры, недавно подошедшие, выделялись нестройным биваком. Их лагерь был чуть аккуратнее османского, но до лагеря моих пластунов, как до луны. Моя кривая улыбка не укрылась от Роттена. Он тут же рванул к гренадерам, и вскоре оттуда понеслись отборные, хлёсткие тирады на немецком. Перемен в устройстве бивака османов я не заметил, зато лица солдат перестали хмуриться, с питанием вопрос был решён.
Вечерние тени уже легли на палатки, когда вернулись разведчики. Новости были ожидаемы: Ибрагим-паша в сутках пути. Теперь всё зависело от десантной операции. Вчера адмирал Нейпир должен штурмовать Бейрут. Если порт падёт, Ибрагиму придётся спасать тылы. Это даст нам глоток воздуха, время дождаться резервов, перехватить инициативу. И тогда уже Каир, быть может, предпочтёт переговоры войне. Поздним вечером собрал командиров.
— Господа, завтра на рассвете выступаем на позиции. Слушаю ваши соображения насчет предстоящего боя.
Первым, после недолгой паузы, поднялся генерал Роттен. Вторым — командир одного из линейных полков. Их речи сводились к общим словам и обтекаемым формулировкам: «нужно учитывать местность», «следует обеспечить фланги», «важно поддержать дух войск». Ничего конкретного. Ни смелой идеи, ни чёткого предложения.
В тягостной тишине, повисшей после этих выступлений, было ясно одно: все собравшиеся прекрасно понимали, что перевес в численности и выучке — на стороне противника. И потому брать на себя ответственность за рискованный план никто не желал.
Ещё раз мысленно взвесив всё, я откашлялся, привлекая внимание, и твёрдо начал излагать свой замысел.
— Господа, слушайте план.
Мы построимся в две оборонительные линии.
Первая линия: три полка регулярной пехоты и два батальона прусских гренадер с их артиллерией — они займут правый фланг, на возвышенности. На левом фланге первой линии — все пехотные силы паши Леванта, три тысячи редифов. Им придаю одну батарею медных орудий.
  
Вторая линия — в полуверсте позади. Все оставшиеся пехотные части и резервная артиллерия.
Правым флангом командует генерал Роттен, левым — Мирза-эфенди. Я буду во второй линии.
— Но, уважаемый ферик, — раздался чей-то голос, — как артиллерия второй линии будет вести огонь? Впереди же первая линия!