Употреблено

В комментарии под окошком сообщалось, что на панораме в самом деле квартира Аростеги до убийства, запечатлел ее какой-то продвинутый студент Аристида (очевидно, с помощью Panorama Tools и “рыбьего глаза”, отметила Наоми) для магистерской диссертации, в которой аскетичный – относительно – стиль жизни Аростеги рассматривался в контексте их теории эволюции консьюмеризма.
  
Автор комментария замечал сухо, что несчастный аспирант, Эрве Блумквист, ученой степени так и не получил. Наоми наткнулась в интернете на форум студентов Селестины, атмосфера которого напомнила ей французское кино шестидесятых, фильмы “новой волны”. Блумквист был активным участником форума и представал этаким классическим французским озорником в духе Жан-Пьера Лео.
Блумквист намекал, что студентом состоял в любовной связи с обоими супругами и оба его обожали, а позже был наказан, поскольку, имея касательство к частной жизни Аростеги, посмел использовать ее в качестве материала для диссертации, как он сам признавался, “жалкой, жиденькой и паразитической”. Наоми отправила сама себе по электронной почте напоминание связаться с Блумквистом – только эта мнемотехника, кажется, работала. Все остальное терялось в неразберихе Большого гнезда – так именовал Натан опутывавший ее клубок хаоса.
В окошке YouTube тем временем прокручивалась запись интервью супругов, работавших в доме, где жили Аростеги, сделанная в кухне странной планировки в цокольном этаже. Большую часть помещения занимал огромный бетонный цилиндр: по всей видимости, шахта винтовой лестницы, расположенной снаружи, была наполовину вдавлена внутрь кухоньки.
У этого-то покрытого бледно-зеленой штукатуркой столба низенькая крепкая француженка и ее застенчивый усатый муж разговаривали с невидимым интервьюером. Голос женщины, звучавший на удивление молодо, тут же свели с голосом переводчицы, и второй наплыл на первый. Голос переводчицы, солидный, более подобающий зрелой даме, скорее соответствовал образу говорившей.
“Нет, – сказала переводчица. – Этих двоих никто не мог разлучить. Конечно, у обоих было много любовников. Парни, девушки ходили к ним в квартиру, она прямо над нами находится. Мы с Маурицио, бывало, сидим за завтраком здесь, на кухне, и слышим, как они по лестнице спускаются, смеются. Маурицио – мой муж, – женщина робко улыбнулась. – Он мексиканец”.
Маурицио очень мило смутился, взволнованно помахал рукой в камеру и сказал по-английски: “Привет-привет”.
Женщина, о которой только сейчас в строке субтитров жирным шрифтом сообщили неуклюже, что это “мадам Третьякова, хозяйственное обслуживание”, продолжила: “Они здесь ночевали. И жили здесь. Да, были среди их любовников и студенты. Но не только, – она пожала плечами. – Студенты, конечно, делали это из политических и философских соображений. Как всегда. А они были просто вместе. Жили в согласии. Как-то Аростеги все объяснили нам с Маурицио, и мы подумали, что это хорошо, правильно”.
Наоми развернула окно. Изображение заполнило экран целиком, и она очутилась в кухне, стояла рядом с камерой, смотрела на супругов, на облупившуюся эмаль плиты, на кухонные шкафы из ДСП, местами вздувшиеся от влаги, на влажные кухонные полотенца, выплеснувшиеся из открытых ящиков. Она ощущала запах жира и царившую под лестницей сырость.
Оператор, будто почуяв, что Наоми увеличила картинку, тут же стал медленно наезжать камерой на лицо мадам Третьяковой – увидел ее увлажнившиеся глаза и набросился, как акула, почуяв запах крови. Кусая дрожащую губу и проливая слезы, мадам худо-бедно перетерпела крупный план. К счастью, дрожь в ее голосе переводчица передать не пыталась.
“Такие умные, такие интересные, – говорила женщина. – Невозможно представить, чтобы они ревновали друг друга или друга на друга злились. Они были как одно целое. А она болела, это же очевидно. Чем-то неизлечимым. Я по ее глазам поняла. Вероятно, рак мозга. Она так много думала. Все писала, писала что-то. Мне кажется, он убил ее из сострадания. Она сама его попросила. И он убил. А потом, конечно, съел”.
С этими словами мадам глубоко, прерывисто вздохнула, утерла слезы потрепанным кухонным полотенцем, которое держала в руках во время интервью, и улыбнулась. Ошеломленная Наоми, уставившись в окошко почты, открытое в углу экрана, тут же принялась анализировать услышанное. “Не мог же он оставить ее там одну, – пояснила мадам. Она улыбалась блаженно, она делилась откровением. – А как еще он мог забрать Селестину с собой? Вот он и съел ее, а потом бежал и унес ее внутри себя”.
Медицинские защитные очки все портили. Натан ничего не мог разглядеть толком в видоискатель древнего “Никона D3”, пластиковые линзы были слишком далеко от его глаз, очки крутились и соскакивали с носа, когда Натан прижимал к ним фотоаппарат, резинка цеплялась за волосы и мяла светло-голубой бумажный хирургический колпак.
– Все изменилось с появлением СПИДа, – объяснял ему доктор Мольнар. – Теперь кровь опаснее дерьма. Нельзя, чтобы она попала в глаза, в носослезные каналы. Вот мы и надеваем в операционной лыжные очки и катимся с горы, – тут он как-то чуднó покрутил бедрами и руками, – подскакивая на телах пациентов.
А затем Мольнар наклонился к висевшему у Натана на шее диктофону Nagra SD в чехле БДСМ-стиля – черная кожа, ремешки – и задышал в кардиоидный стереомикрофон, похожий на хвост омара:
– Не стесняйтесь, Натан. Я, знаете ли, отъявленный честолюбец. Подойдите ближе. Заполните кадр. Это ведь правило номер один для фотографа, а? Заполнить кадр?
– Говорят, да, – откликнулся Натан.
– Итак, вы писали, что были медицинским журналистом, которого “неудержимый поток мультимедийных технологий” заставил сделаться заодно фотографом, оператором и звукорежиссером, поэтому вам сейчас, вероятно, тяжеловато. Я подскажу.
Наоми тоже, не сговариваясь с Натаном, купила диктофон – модель ML, теперь уже снятую с производства (новость эта однажды ее убьет), – в амстердамском аэропорту Схипхол. Они стали завсегдатаями магазинов электроники в аэропортах, правда, чаще бывали там порознь.
Дошло до того, что среди коробочек со штепсельными адаптерами и картами памяти Наоми и Натан буквально могли различить следы присутствия друг друга. Они обсуждали наборы запасных линз и фотоаппараты-мыльницы в Ферихеде, Схипхоле, Да Винчи. Отправляли друг другу списки покупок в электронных письмах и эсэмэсках, сообщая о самых низких ценах и скидках.
– Я бы снял очки, доктор Мольнар, ей-богу. Они явно не предназначены для фотографов.
– Для вас просто Золтан, Натан. Конечно, снимите. Этот здоровенный фотоаппарат защитит ваши глаза, если что.
Доктор Мольнар рассмеялся – желчный, нехороший смех, подумал Натан, – и унесся вихрем к противоположному краю операционного стола мимо вереницы открытых окон, в которые проникали приглушенное жужжание городского улья и брызги утреннего света, живописно ложившиеся на грязный щербатый кафель.
Натан сделал несколько снимков кружащего у стола Мольнара, который, судя по его телодвижениям, позировал с удовольствием.
– Открытые окна в операционной – это необычно, – не удержался от замечания Натан.
– С коммуникациями в больнице беда, знаете ли, кондиционеры не работают. Слава богу, окна есть. Здание очень старое.
Наконец доктор занял свое место у стола – два ассистента расположились по бокам – и взмахнул над ним руками, будто призывая духов.
– Но оборудование, как видите, превосходное. Первоклассное, ультрасовременное.
  
Натан послушно принялся тщательнейшим образом фотографировать оборудование и постепенно дошел до головы пациентки, которую скрывала, отделяя от тела, рамка, завешенная куском медицинской ткани, тоже светло-голубой. Автономная голова казалась погруженной скорее в дремоту, чем в анестезиологический сон, и была очень красивой. Короткие темные волосы, славянские скулы, большой рот, изящно заостренный подбородок с ямочкой. Натан ее чуть не сфотографировал.