Употреблено

– Мне кажется, она чувствует боль, – сказал Натан. – Вот здесь, на снимке, это видно. Чувствует боль, чувствует, как отрываются волокна, как острое металлическое лезвие отделяет клеточки кожи, прогрызает ее слои и ткань под ней. Но она смеется от боли каким-то странным беззвучным смехом – посмотрите, здесь это очень заметно. Она чувствует боль и хочет боли, хочет ее испытать, как бодибилдер, который тоже хочет боли и стремится к ней.
  
– То есть радуется, наказывая себя за что-то? Хочет быть наказанной?
– Кто? Бодибилдер?
– Да какой, к черту, бодибилдер. Девушка.
Натан увеличил фото на экране. Чейз ранила себя, и на лице ее отражалось не страдание, не мазохистское удовольствие, но экстаз. Почему экстаз? Ритуал, погружавший девушку в этот своеобразный транс – возможно, здесь имеет место классический случай того, что в психиатрии называют фугой? – был сложен и имел сюжет, некий утешительный для Чейз сюжет, да-да. Размышляя, Натан мысленно набрасывал короткую заметку. Ему бы записать это, чтоб не забыть, просто произнести вслух, а уж GarageBand запишет, но рядом с Ройфе Натан пока еще ощущал скованность и не готов был свободно делиться своими мыслями, как делают соавторы, – опасался иронии, насмешек старика.
Теперь Натан листал фотографии, где Чейз ела, снова увеличивал масштаб. Надо сказать, за столом вместе с Чейз сидели и другие люди и тоже поглощали частички ее плоти, разложенные по пяти тарелочкам с узором из бабочек и зайчиков. Девушка, похоже, играла разные роли, пододвигая к себе то одну, то другую тарелку: с первой ела аккуратно, со второй – небрежно, с третьей – жадно. Натан снимал с отраженной вспышкой, направляя ее на потолок и стены, и брал чайный столик крупным планом: тарелки и чайничек, чашки и пластиковые кексы со съемными верхушечками – ванильный крем, шоколадный, клубничный (в каждую из них была утоплена красная вишенка, очень похожая на настоящую), а также блестящие вилки и ножи основных цветов. Отражаясь от терракотовых стен, свет вспышки впитывал их теплый оттенок и окрашивал атрибуты таинственного чаепития ровным красноватым цветом глины, колеблющиеся тени придавали этой невинной декорации – чайному столику с детской посудой – зловещий драматизм, кусочки плоти, запачканные кровью, которые при другом освещении потерялись бы на фоне ярких пластмассовых тарелочек “Фишер прайс”, вышли объемными, как на рельефном панно.
Но что действительно завораживало, так это руки Чейз – руки с длинными жилистыми пальцами и на удивление красивыми ногтями, руки, казавшиеся рядом с игрушечной чайной посудой (особенно если свет падал сверху) руками исполинского чудовища, аккуратно нанизывавшего на вилочку ломтики человеческого мяса и подносившего к открытому рту, к высунутому в предвкушении языку. Натан подошел совсем близко, ему все время приходилось менять угол съемки, что весьма нервировало, фотографировать столик и одновременно ловить движения рук Чейз – она протягивала то левую, то правую, словно собирала ягоды на какой-то немыслимо плодородной поляне; перемещая объектив по этой хаотической траектории, Натан вдруг поймал лицо девушки, кажется, раздувшееся от сдерживаемого волнения. Натан слегка надавил на кнопку спуска, и красные лазерные лучи, шедшие из гнезда вспышки, образовали крест – сработала автофокусировка для съемки в темноте. В перекрестье красных полос Чейз казалась диким зверем, росомахой, попавшей в объектив фотоловушки в глухом таежном лесу. От последовавшей затем ослепительной вспышки она лишь моргнула; в безжалостном прямом луче света Натан увидел покрывшиеся корочкой ранки, оставленные кусачками на верхних краях ушных раковин, – обычно их скрывали волосы, которые сейчас были зачесаны назад и стянуты пластмассовой заколкой в виде панциря черепахи – длинные, изогнутые сомкнутые зубья напомнили юноше захлопнутую ловушку венериной мухоловки. Чейз вполне осознает, что делает, подумал Натан, даже, например, не калечит себе лицо и руки – их же не спрячешь, – так где же блуждают ее мысли? Он смотрел на монитор: вот лицо Чейз крупным планом, пугающее и прекрасное, но отразившийся на нем экстаз – лишь маска, щит. А что под ним? Вдобавок ко всему Чейз разговаривала, беседовала с некими невидимыми персонажами, сидевшими вокруг пластмассового детского столика, круглого, бело-зеленого, она общалась с ними без слов, ползая вокруг столика на коленях, переставляя стулья; она хотела увидеть происходящее со всех точек зрения и с неизменным старанием отыгрывала разные роли.
– Ладно, теперь я займусь лечением. А ты продолжай снимать, – сказал наконец Ройфе.
Теперь на экране был он, свет от ночника “Хэлло Китти” на столике в углу падал на доктора сбоку – Ройфе распаковывал бежевый в рубчик несессер с логотипом “Эйр Канада” (такие выдают в бизнес-классе), который прихватил с собой, запихнув в карман темно-синего велюрового халата. Затем доктор встал на колени рядом с Чейз, не обращавшей на него внимания, и бесстрашно, легкой, но твердой рукой прошелся по каждой свежей ранке, обработал спиртом и мазью “Полиспорин”.
– Она, мой мальчик, нас даже не замечает, как видишь, – объяснял Ройфе между делом. – Видишь, уворачивается от меня, будто не осознавая моего присутствия. Маленький такой контемпорари-дэнс.
Натан сфотографировал и это, а теперь, глядя на снимки, где Чейз старалась высвободиться из рук отца, совершая медленные плавные движения, словно мастер некой экзотической разновидности тай-чи, он пожалел, что не мог снять видео.
– У этой безумной вечеринки свой порядок, и она его тщательно соблюдает. Резать, раскладывать по тарелочкам и есть она перестала и теперь ведет милую светскую беседу со своими гостями – беседу без слов.
– И чем все закончится? – Натан без устали щелкал затвором, искал выразительный ракурс, время от времени вынуждая Чейз уклоняться и от него тоже. (В какой-то момент ее рука слегка коснулась его кисти, и Натан почувствовал, что рука эта холодна как лед, хотя в комнате и в доме было очень даже тепло.) А закончилось все вот чем: Чейз поднялась с колен, пошла к детской кровати-раскладушке в другом конце комнаты, легла, натянула на себя простыню с мишками и два покрывала из “Хадсон Бэй”. Лицо ее оставалось совершенно непроницаемым. На снимках удаляющейся Чейз – снова свет вспышки отражался от стен цвета глины – Натану бросились в глаза удлиненная талия девушки, подтянутые, низко посаженные ягодицы и короткие, крепкие ноги – сочетание, всегда казавшееся ему привлекательным, хотя у Наоми, например, талия была высокая, а ноги стройные и длинные.
– Мне кажется, наказание тут ни при чем, Барри. Она, по-моему, заново проигрывает какое-то событие, в котором принимали участие и другие люди. И исполняет роль каждого участника. – Натан облокотился на стол и обращался скорее к монитору, чем к Ройфе, но вдруг выпрямился и повернулся к доктору. – Хотел бы я знать, что это за событие.
Ройфе фыркнул, несколько пренебрежительным жестом, нарочито театральным, поднял очки на лоб обеими руками, выпустив на волю свой бирюзовый взгляд, и сказал:
– Почему бы тебе не спросить об этом ее?
Аростеги приготовил ужин, и теперь они с Наоми сидели за столом. Посуда была старенькая и самая простая, зато еда – очень аппетитная. А еще много теплой саке, которую оба, не стесняясь, подливали в чашечки. Сидели на полу за низким столиком, ели палочками. Фотоаппарат, крепкий, черный, матовый, примостился рядом с блюдом Наоми, как дремлющий кот. Рядом с фотоаппаратом стоял диктофон, голубой светодиодный индикатор уровня звука пульсировал в такт произносимым словам, уставленный в потолок микрофон походил на клюв колибри. Кот и птичка охраняют меня, думала Наоми и, думая так, понимала, что выпила уже слишком много.
  
– Прошу простить меня за антураж. В этом доме ничего моего. Он долго пустовал. Токио очень дорогой город. – Аростеги подлил им обоим еще саке. – Люблю теплую саке. Напиток, который нужно употреблять, подогревая до температуры тела, – блестящее изобретение. – Профессор покачал головой. – Японцы. Так долго благоговели перед Западом, а теперь уходят навстречу своему драгоценному восходящему солнцу. Или заходящему. Пережили взлет в военной сфере, в экономической, теперь вот – в гастрономической. И мне необходимо стать японцем сейчас, когда все ориентируются на Китай. Я слышал, китайцы называют японцев карликами. Наверное, дело в том, что обитатели островов обычно существа миниатюрные. Надо будет исследовать этот вопрос.