Употреблено

– Доктор Ройфе? Я Натан Мэт. Спасибо, что согласились со мной встретиться.
Короткая заминка, ожидание ответа – как раньше, бывало, когда звонишь за океан, а затем тонкие губы доктора тронула улыбка.
– Ах да. Присаживайтесь, присаживайтесь. Решил съесть парочку отбивных. Жестковаты, но мне как раз нужно упражняться.
Ройфе подвигал челюстью туда-сюда, но получилось не смешно, скорее нелепо. Натан протиснулся за столик, сел и даже через джинсы почувствовал, какая жесткая, изрубцованная под ним скамья.
  
– Хотите чего-нибудь?
– Нет, благодарю, – сказал Натан. – Надеюсь, я не отвлекаю вас от пациентов.
– Да нет. Надо же человеку и поесть когда-нибудь, верно? К тому же я почти отошел от дел. Так, практикую иногда. Чтобы не терять форму. Я, знаете ли, стал в некотором роде исследователем. Экспериментатором. Объясните-ка мне еще раз, зачем я вам понадобился.
Уже составив о Ройфе определенное представление, Натан решил, что в меру мелодраматичный пролог на тему жизни и работы доктора вызовет нужную реакцию; Ройфе показался ему честолюбцем, хоть и потерпевшим неудачу, но не отчаявшимся.
– В вашей жизни был звездный час, когда вы всех держали в страхе, – начал Натан.
У доктора даже взгляд прояснился – от удивления.
– О чем это вы?
– Болезнь Ройфе. Ваше фото на обложке “Тайм”.
Раздосадованный, Ройфе вновь принялся за отбивные. Похоже, у него была вставная челюсть, впрочем, Натан мог ошибаться. Доктор как-то криво прикусывал, но, может, он и всю жизнь так делал. Ройфе еще помолчал, дожевывая, моргнул и сказал:
– Бога ради, не я, а болезнь. Это ведь не одно и то же, как по-вашему? В Америке вечно поднимают шум вокруг всяких болезней. А тут тебе и секс, и истерия – американцы это любят.
Ройфе вытер губы тоненькой бумажной салфеткой. Она зацепилась за клочок щетины на плохо выбритом подбородке доктора, разорвалась, так что весь жир остался у него на пальцах. Пальцы Ройфе облизывал, подозрительно щурясь, будто силился разглядеть какое-то особенно гадкое насекомое.
– О чем конкретно вы хотите со мной поговорить?
С драматизмом пора завязывать, понял Натан.
– Я готовлю материал о прославленных врачах. Я имею в виду страшную славу. Альцгеймер, Паркинсон… Эти имена приводят людей в ужас. Люди боятся однажды услышать их от своего врача.
Доктор расхохотался коротко, звучно, отрывисто и даже выплюнул ненароком ошметки отбивной.
– От болезни Ройфе только хрен гноится да одно место чешется. Не тот размах.
– Но мог ведь быть и летальный исход, если не лечить. Уэйн Пардо умер от Ройфе.
– Кто?
– Уэйн Пардо. Популярный кантри-музыкант.
– Никогда не слышал. Да он, наверное, от наркотиков умер. Как все они.
– Не страдаете ли вы комплексом неполноценности по поводу болезни Ройфе, доктор? Вам бы хотелось, чтобы ваше имя носила более серьезная болезнь?
– Чуднóй вы, однако, молодой человек. Будто выдаете готовые заголовки для викторианской желтой прессы. Полагаю, вы слыхали о желтой прессе. Вы, похоже, и сами этим занимаетесь.
– А вы спокойно относились к тому, что однажды эту болезнь вылечат совсем? Уничтожат, сотрут с лица земли? Ведь после этого вас как врача, как ученого предали забвению? Теперь вы представляете лишь исторический интерес.
Ройфе тщательно соскреб ножом яблочный соус с оставшейся отбивной, завернул ее в салфетку, сунул в карман. И на кофте наверняка будет жирное пятно, подумал Натан.
– Вам бы с доктором Альцгеймером поговорить, пока еще говорить можете, – сказал Ройфе, поднимаясь с некоторым трудом. – Полагаю, счет вы оплатите.
Натан выскользнул из-за стола и словно ненароком загородил узкий проход. Он достал аккуратно сложенный розовый бланк с результатами анализов и протянул Ройфе.
– Прошу вас, доктор, взгляните на это.
По старинной привычке, превратившейся в рефлекс, Ройфе схватил бумажку, развернул, поднес к самому лицу и принялся читать, поводя головой из стороны в сторону, будто не читал, а обнюхивал. Перед тем как наведаться к доктору, Натан провел в Торонто целую неделю – готовился, заглянул, например, в венерологическую клинику на Квин-стрит, и теперь находился в предвкушении: целый месяц ему предстояло принимать ципрофлоксацин, испытывать легкую диарею, раздражение наружных половых органов, а также – с меньшей вероятностью – страдать от разрывов сухожилий, спутанности сознания и прочих психотических реакций.
– Однако, у вас изрядная Ройфе. Рецидив, я полагаю. И триглицериды понижены.
Доктор взглянул на Натана и прежде, чем отдать бумажку, встряхнул ее, словно хотел избавиться от пыли или блох.
– Так я теперь перед вами в долгу? Или вы передо мной?
Натан попытался заглянуть поверх нижнего каплевидного сегмента линзы, предназначенного для чтения, и увидеть настоящие глаза доктора. Потом ему пришло в голову, что на таком интимном расстоянии, которое Ройфе, казалось, вовсе не смущало, для зрительного контакта нужно смотреть как раз через этот сегмент. Натан дергал головой, как паралитик, демонстрируя чрезвычайную ловкость.
– Я хотел бы обсудить с вами историю моей болезни, – наконец проговорил он, затаив дыхание. В груди у него все сжалось.
Ройфе снова разразился отрывистым смехом, очень похожим на лай терьера.
– Историю болезни… – он покачал головой. – Послушай, сынок. Я давно не занимаюсь венерологией, если ты об этом вздумал писать. Я неинтересен. Вот какая штука. То ли дело был Паркинсон…
– Уж позвольте мне решать. А каких пациентов вы сейчас лечите? С чем экспериментируете?
Некоторое время Ройфе молча глядел на Натана, выпятив подбородок, поджав губы, затем снял очки. Глаза у доктора и без всяких линз были огромные, мутные, но больше всего поразила Натана их изумительная, неестественная голубизна. Эти глаза могут видеть то, чего не видят другие, подумал Натан.
– Если хотите, приходите ко мне завтра. Я живу неподалеку. И пациентов принимаю у себя дома. Завтра. Но не слишком рано. Я, знаете ли, совсем не жаворонок. Просто заходите.
В туалете номера отеля “Крийон”, среди мрамора, Наоми присела на унитаз. Писать было больно. Она посмотрела на себя в висевшее на двери зеркало и вскрикнула громко, как ребенок.
– Ой-ой-ой! Как больно!
Затем глянула на свои белые хлопковые трусики – заметила попутно, что они слегка протерлись на резинке, – и увидела сгусток вязкой жидкости, похожей на майонез.
– Вот зараза!
Теперь Наоми сидела на кровати с “Эйром” на коленях, в чистых трусиках и спортивном трико, в трусики она положила прокладку из салфеток – посмотреть, что будет, – и, чувствуя мягкое между ног, немного успокоилась. Она загрузила очередной ролик с лекциями Аростеги, отключила дребезжащий звук ноутбука и пристально рассматривала Селестину и Аристида, изучала их облик, а затем, вдохновленная увиденным, вскочила с кровати, чтобы устроить свою фотосессию.
Наоми, конечно, и не собиралась всерьез отдать Натану “Никон” и умчаться на закате, оставив себе для съемки только коммуникатор, айфон, айпад и ноутбук – снимать-то в наше время чем угодно можно, – поэтому, покидая номер в Схипхоле, она, ни минуты не сомневаясь, взяла фотоаппарат с собой. Только с “Никоном” Наоми чувствовала себя профи. К тому же без него не удалось бы сделать то, что она делала сейчас. А она установила две беспроводные вспышки Speedlight — с рассеивателями, чтобы приглушить свет, – на стуле и комоде, “Никон” на штативе поставила рядом с ноутбуком, включила таймер и начала фотографировать сама себя, умело используя вспышки и мягкий дневной свет, лившийся из окна.
  
Позже, снова усевшись на кровать, Наоми просматривала снимки в Photo Mechanic – ее любимой, очень шустрой программке для работы с фотографиями; отобрала те, на которых вышла красивой, но вместе с тем задумчивой и сосредоточенной. Посмеялась над фотографиями топлес, однако рука не поднялась их удалить – так нежно, соблазнительно падал свет на ее груди, а вдруг ей больше не удастся это повторить? Но что такое с родинкой на левой груди внизу? Она, кажется, увеличилась с тех пор, как Наоми в последний раз ее рассматривала. Побагровела? Или, наоборот, порозовела? Стала асимметричной? Наоми увеличила изображение, заключила родинку и окружавший ее чуть заметный ореол в окошко, выставила дату и отправила файл в формате TIFF в папку “Страшное тело”, где хранила снимки самых разнообразных частей своего тела – все, что казалось ей подозрительным, видоизменялось и вообще ее беспокоило. А теперь отставить СДВГ [11]. Сосредоточиться и заняться письмом.