Дегустация

— Здрасте, — говорит она без интонации, и Глеб смотрит на нее.
Некоторое время раздумывает, как бы объяснить свою задачу.
— Добрый вечер, — говорит он наконец. — Мне бы постирать.
— Что? — интересуется тетка и встает из-за стола. — Давайте сюда.
Глеб снова зависает. Стирать ему нечего — он прибыл налегке.
— Я сейчас, — говорит Глеб и поднимается на улицу. Там осматривается и видит через дорогу секонд-хенд. То, что надо.
  
Глеб не глядя кидает шмотки в тележку, пока она не наполняется до краев. Кто его знает, сколько «топлива» нужно отечественным машинам.
На кассе его все время спрашивают, какого цвета вешалки и ценники. Глеб, разумеется, не знает. Время идет, и он все больше раздражается.
В прачечную возвращается с тремя полиэтиленовыми пакетами.
Выглядит так, как будто сходил в машину и достал их из багажника. Норм. Поэтому женщина не удивляется. Удивляется позже — когда пытается разложить содержимое пакетов по цветам и тканям.
В одну стопку она складывает черный плащ, черные джинсы и черную рубашку с ярко-красными цветами. Туда же — костюм, похожий на свадебный. В другую — белые брюки, белую сорочку, голубой шелковый халат в пол и синтетическую футболку с надписью: «Динамо» (черт его знает, как она сюда затесалась, Глеб всю жизнь болел за «Спартак»). В третью она кладет джинсы — первые, вторые, третьи. Потом думает, куда положить шторы и полотенце, и откладывает их в сторону.
Глеб с отвращением следит за всеми этими манипуляциями. Вещи и руки узнаваемо воняют секонд-хендом, и ему почему-то стыдно. Впрочем, администраторше все равно. Она пересчитывает на калькуляторе количество стирок и вес и показывает экранчик.
— Завтра готово будет, — говорит она и уносит стопки, чтобы распределить их по машинам.
Глеб растерян. Похоже, у него будет много чистых ненужных вещей и никакого смысла в этом.
Он протягивает карточку и молча оплачивает стирки.
Администраторша садится, чтобы продолжить ничего не делать.
— Что-нибудь еще хотите? — спрашивает она, потому что Глеб не уходит.
— А можно я посмотрю? — интересуется он.
— Что? — не понимает тетка.
— На стирку посмотрю. На машину. Как она стирает. Меня это успокаивает.
— Нет, — мотает головой тетка. — Это служебное.
— Ну пожалуйста, — говорит Глеб. — Я вам заплачу.
(В этот момент он чувствует себя маньяком — не впервые уже за этот день.)
Тетка смотрит на него с недоверием. Вроде бы нельзя пускать никого в служебные помещения, а с другой стороны — деньги…
— Сколько? — спрашивает она.
Ушлая.
— А сколько хотите?
Глеб не знает, сколько нужно платить за такое. В мире нет прейскуранта на перемещения между ветками реальности и рынка квантовых услуг.
— Тыща! — быстро говорит она.
(Прогадала, он бы и десять отдал.)
Глеб кивает и спрашивает:
— Куда перевести? — И переводит две.
Сегодня он щедр с миром в надежде, что мир ответит тем же.
Тетка поднимает столешницу и позволяет пройти к машинам. Внутри шумно и влажно. Сидеть не на чем. Он встает перед одной из машин, как в церкви перед иконой. Глеб понимает, как это выглядит: кажется, что он молится, и слов его не слышно только потому, что барабан начинает вращаться.
— Табуретка на, — говорит тетка и протягивает ему весь переклеенный скотчем табурет.
Глеб послушно берет и садится. Как после тихого часа в детском саду. Когда вокруг начинается движение, шум и беготня, а ты сидишь и не можешь собраться с силами, чтобы натянуть колготки.
Глеб смотрит в барабан. Смотрит в барабан. Он смотрит в барабан.
Вода пузырится, мыло пенится, Глебу кажется, что он вот-вот заплачет, как хочется туда — домой, к дочери, к жене, да, правда, ему сейчас до боли хочется все вернуть. И он начинает раскачиваться и повторять: хочу домой, хочу домой, хочу домой.
Потом закрывает глаза, в голове все кружится, как будто бы «вертолеты».
А после постепенно замедляется, тормозит, слегка покачивается: пол, потолок, стены.
Глеб осматривается. Машина громко пищит. Администраторша — молодая, юркая и очень смуглая — бежит вынимать вещи, чтобы сложить их в таз.
— Насмотрелись? — весело спрашивает она.
Глеб думает, что было бы здорово отодрать ее прямо сейчас, здесь, на стиральной машине.
Некоторое время он крутит эту мысль — не в разрезе воплощения в реальность, но в антропологическом — какая-то есть связь, похоже, между его перемещениями и всплеском желания. С перемещениями либидо как будто подскакивает.
— Сейчас, — говорит он, кряхтит, как старик, пытаясь встать.
Голова немного кружится.
— Посидите еще, не торопитесь, я пока в сушку закину, — говорит девушка и снует мимо него туда-сюда.
Глеб засматривается на острые конусы ее маленькой груди, которая хорошо видна под форменной футболкой с широким вырезом, особенно когда она наклоняется. Он почти физически ощущает, как здорово было бы коснуться ее сосков, похожих на заточенные карандаши. Представляет, как провел бы по ним языком и этот вкус стирального порошка, смешанного с соленым запахом пота…
— Готово все, — громко, действительно как старику, говорит девушка, собирает в пакеты сухое, пахнущее тальком белье и выкладывает их перед ним на стол.
Теперь Глебу надо встать — вариантов нет.
Он криво улыбается и идет к выходу, загребая ладонью пакеты.
Выходя, он еще раз оборачивается, чтобы вернуть хорошее настроение, но желание уже покинуло его — так же быстро, как нахлобучило.
Глеб выходит на улицу в московский полуденный сумрак. На улице подморозило, и он зябнет в своем ультралегком пуховике, подходящем для европейской зимы. Пакеты оттягивают руки, но он тащит их, не зная, куда девать. Удивительно, что реальность сменилась — Глеб понимает это по тому, как быстро схлопнулось время, другой администраторше и собственному наряду (на нем нет больше тех удобных афгани-штанов, теперь он одет как раньше — в обычные мешковатые джинсы), однако прибыл он в ту же точку, из которой отправлялся. Это странно, думает Глеб, такого еще не было — как будто побочный эффект того, что теперь он перемещается намеренно и привычно и помнит всё — все реальности до одной.
Глеб внезапно радуется, что память снова вернулась, что больше не надо хотя бы искать то, о чем даже не знаешь. Тосковать лучше все же по тому, что имел, а не по смутному ощущению, лишенному очертаний.
У входа в метро он оставляет мешки лежащим на скамейках бомжам, любезно пристраивает в ногах. (Вот они обрадуются халату и шторам.)
Спускается и едет домой.
Глеб чувствует себя выжатым — как всегда после перехода. Тем не менее в нем растет радостное предчувствие: сейчас он вернется домой и все будет по-прежнему.
Несмотря на усталость, всю дорогу в вагоне он стоит, прислонившись к двери с надписью: «Не прислоняться». Глеб думает об этом и вжимается в дверь еще сильнее, а потом обращает внимание, что никакой надписи на двери нет. Глеб думает: как давно ее нет? Год? Десять лет? Сколько? Он думает о том, что надо обязательно погуглить, когда появились новые составы. Когда, в какой момент исчезла надпись, знакомая каждому с детства? Ее стерли, как и его прошлое. Двери открываются — осторожно, — и Глеб выходит.
По скользкой, подмерзшей дорожке пробирается к дому. Голые кусты цепляют его ветками за куртку. Глеб останавливается у подъезда и курит.
Сигареты у него французские. Он вздрагивает. Сминает пачку и выбрасывает ее в заплеванную мусорку.
Дверь квартиры ему открывает жена. Глеб обнимает ее с какой-то дикой жаждой, но она мягко отстраняется.
  
— Привет, — буднично говорит Геля. — Обедать будешь?
Глеб молчит. Он так много хочет ей рассказать, но не знает, с чего начать. Вопрос про еду кажется ему при этом чрезвычайно сложным, и он посылает запрос в желудок. Желудок отзывается радостно.
— Буду! — говорит Глеб, путаясь в рукавах своей куртки. — Погоди, погоди.