Дегустация

Как будто, будь он собой, все могло бы сложиться иначе.
Одновременно Егор пытался убедить себя, что, может быть, стоит подождать. Что в конце концов он окончательно превратится в Елену, если примет ее жизнь — всю, без остатка. И пока что (положа руку на сердце) это была лучшая жизнь из тех, что он дегустировал, — потому что, по крайней мере в профессиональной сфере, он достиг всех возможных высот.
  
В конечном счете Егор думал только об одном: готов ли он окончательно стать Еленой. Быть женщиной, терпеть внимание со стороны мужчин, принимать это внимание и желать его, выходить замуж (если сложится), рожать детей (Егор старался не представлять сам процесс), стареть женщиной и забыть о том, что когда-то он был кем-то другим. Забыть Линду. Отказаться от Линды. Чувствовать себя униженным всякий раз, когда Линда приходит поужинать.
Плакать, читать гороскопы, гадать на картах Таро.
Ловить панические атаки. Как сегодня. Он открыл соцсеть и увидел фотографии с вечеринки типа тех, на которые больше не ходил, стал жадно листать — одну за другой — в надежде увидеть Линду, втайне мечтая о том, что фотограф ее не снял или что она тоже, например, не пошла. Но нет. Он врезался в это фото на всей скорости, прямо в лоб — Линда, сияющая, острая, смеющаяся, за талию ее приобнимает кто-то, Егор даже не пытался вспомнить кто, но вот так просто: он ее обнимает, она смеется. У него есть право ее обнимать, да? Несправедливо.
Егора накрыло мгновенно — липкая горячая волна, руки задрожали. Сердце билось в ребрах, дышал прерывисто, воздуха не хватало. Леа вывела Елену из кухни под презрительную ухмылку Жюстиана и посадила на ящики. Сама села перед ней на корточки и, крепко держа за плечи, повторяла:
— Respire, respire. Respire, ne laisse pas distraire. Regarde-moi et respire. Respire, bébé, allez, respire! [19]
Егору казалось, что это он сам пытается выбраться наружу, прорвать Еленину кожу, сломать ее ребра, снять, как надоевшую чужую одежду, выйти и дышать, дышать. Так, как просила Леа. Просто дышать — но не мог вздохнуть. Как будто что-то тяжелое, грубое сжало его и придавило к стене.
— Все хорошо, — сказал Егор Леа не своим голосом и по-русски. — Все хорошо. Мне просто нужно в Москву.
Кажется, в ту минуту он и решил окончательно — нужно вернуться обратно, в нулевую точку. Снова стать кем-то другим. Не другой, другим. Найти Линду и попробовать еще раз. Ведь если любовь настоящая, Егор снова найдет ее, верно?
Очередная ересь, проникшая в его мужское сознание и отравляющая все. Он был нормальным, нормальным. Пусть не очень успешным, но.
Елена просит Леа объяснить все это Ле Валю. «То есть что — „все“?» Сказать, что она уезжает. Срочные дела в Москве, семейные обстоятельства. «То есть как, прямо сейчас? Посреди смены?» — спрашивает ее Жюстиан. Какой же он все-таки идиот. Ты не видишь, плохо человеку, может, случилось что — это Леа. Леа прекрасная. Все-таки женщины лучше мужчин. Но Егор ведь и сам мужчина. (Точно: еще не поздно одуматься.)
Ты победил, говорит Елена Жюстиану, держи. Снимает шефский фартук и надевает на него, пока тот стоит как истукан. В каком смысле? Это он спрашивает. Тупой. В таком, что кто-то же должен управлять кухней, пока меня нет. И это я? Спрашивает опять. Совсем тупой, как бревно. А ты надолго? Жюстиан больше не ухмыляется, даже наоборот — испугался и выглядит жалко. Надолго. Я очень надолго. Леа, пока.
Елена последний раз осматривает «свою» кухню. Нельзя привязываться к людям, нельзя привязываться к местам. Особенно когда ты дегустатор. Но Егору до боли жаль, что приходится бросать ресторан.
«Нужно что-то иметь позади», — говорит Елена, и этого точно не мог сказать Егор. Он не читал Бродского, не любил стихов, и, боже мой, ему пора спасать свою несведущую душу.
Дорога в Москву была трудной, хоть и налегке. Егор ничего не взял с собой, потому что знал, что там снова станет другим человеком — со своим багажом — буквально. Он как следует выпил в аэропорту, сбросил восемь звонков от Ле Валя, не зная, как ему объяснить причину своего отъезда. Похмельный, уставший, Егор, как в тумане, добрался сначала до транзитного города, где ему предстояло провести ночь до рейса в Москву. В Стамбуле Егор не бывал (Елена вроде бы тоже), поэтому решил прогуляться. Из аэропорта вышел на улицу — замер у эскалатора, долго смотрел на кошку, которая взбиралась упрямо по лестнице, идущей вниз. Она была похожа на Сизифа, который катит и катит свой камень и не сдается. Наконец какой-то мужик в афгани, больно задев Егора плечом, взял кошку под мышки и перенес на правильный эскалатор — та, самодовольно задравши хвост, покатилась на улицу. Егор покатился за кошкой, вынырнул в неожиданно теплый приморский воздух. Кошка пошла независимой походкой вперед, высоко поднимая ноги в траве, а Егор расстегнул пуховик, постоял у входа в отель и решил доехать до моря. В метро он вслушивался в названия станций, разговоры пассажиров, пытался что-то понять в этом новом грубоватом языке, но мог считать лишь эмоцию: эти давно не виделись, он встретил ее из поездки; а эти уже наскучили друг другу — видно по постным лицам; одинаково красивые — пожилая пара — молчали счастливо.
Егор подумал, что мог бы так же с Линдой — когда они постареют, конечно. Когда он станет собой.
Вышел в самом центре, всюду галдели толпы, слишком много туристов, случайных транзитных путешественников да бог еще знает кого. Люди сидели на траве и валунах у воды, ели, смеялись, курили.
Луна лежала в воде, проложила на глади ровную дорожку до берега. Чайки кричали восторженно, низко кружили, вода шла рябью от взмахов их сильных крыльев.
Егор сел на скамейку и вдруг почувствовал дикий голод. Он ничего не ел со вчерашнего дня, когда решил покинуть Париж. Похлопал себя по карманам — нащупал карту. Рядом в каком-то шалмане продавали бейглы с рыбой, Егор пристроился в очередь, подпрыгивал в нетерпении, любое желание становится невыносимым, когда его замечаешь.
Егор и сам стал невыносим себе, когда заметил, что от него почти ничего уже не осталось. Получив бейгл, он быстро заглотил его стоя, прямо как чайка, потом развернулся и побежал вприпрыжку к метро.
Море его больше не волновало, как и архитектура, он хотел побыстрее, быстрее в аэропорт, сесть на стальную лавку и ждать свой утренний рейс.
В спину ему муэдзин запел азан, а Егор и так был молитвой — всем своим существом молил о возвращении.
В аэропорту он сполз по сиденью и вытянул ноги. Пару раз его будили другие транзитники. «Девушка, ноги подберите», — сказала ему какая-то строгая бабка с тележкой, и Егор улыбнулся, как будто уже оказался дома.
Одной ногой или обеими — вытянутыми, теперь подобранными.
Утром долетел спокойно.
Париж ушел, исчез за поворотом — как будто упал занавес этой пьесы. И с этим — легким, новым — чувством Егор вышел в московский внуковский холод — готовый к очередным переменам.
Никто его, конечно же, не встречал — ни его, ни Елену, Егор не позаботился об этом, да и не знал, как позаботиться. Есть ли у Елены родственники, он почему-то не помнил, как будто это не подгрузилось в его память как несущественное. Своим звонить не мог по понятным причинам. Представил, как объясняет маме, что он это он. Содрогнулся от мысли, что кто-то другой сейчас носит его тело так же — как странно сидящий пиджак. Внезапно вспомнил, что и идти ему, получается, некуда, и от этой мысли зябко поежился в пуховике.
  
В телефоне еще осталось несколько процентов, Егор уточнил у прохожего, как добраться до города, точнее, прямо до «Новослободской», и выяснил, что можно и на метро. Странное течение времени — Егор не знал, когда был здесь в последний раз, во всяком случае, когда здесь была Елена, и поэтому все забыл. В Париже время текло медленно, он точно пробыл там год или больше. Егор не знал, сколько конкретно в его случае отпущено на дегустацию, надеялся, что еще не поздно.