Дегустация

Линда не может этого не чувствовать, ее ужасно злит эта новая, затворническая жизнь. Когда она пытается вытащить его на ужин с друзьями или на выставку, Глеб просто врастает в землю: я не могу, говорит он. Пишу.
С каких пор ты писатель, спрашивает Линда. И Глеб не решается рассказать ей о том, что чувство, будто он был им всегда — где-то в другой жизни, — полностью забило его голову, как сныть.
  
Еще он ловит себя на том, что стал внимательнее. Не к Линде, к ее сожалению, а к миру вокруг. К событиям, словам и женщинам, которых он рассматривает теперь с интересом, с жадной мыслью: а вдруг есть другой вариант?
Случай с женщиной в баре окончательно выбил его из колеи, он пытается и не может найти объяснение всему происходящему. Он вспоминает тот вечер снова и снова, не может забыть ее лица, — как она взмахивала рукой или накручивала на палец прядь, и это не влюбленность, нет, это было именно узнавание, — и Глеб не может понять, почему это так его мучит. Вообще ведь у него плохая память на лица. Да и на имена. На разных мероприятиях люди часто подходили к нему здороваться, и он знал, что лицо знакомое, но никак не мог вспомнить имени. Или наоборот: помнил имя, но не узнавал в лицо. А еще неловкие ситуации, когда подходили двое и нужно было их представить, а он не мог — просто не помнил, как их зовут, — и выглядел невежливым идиотом.
Нет, тут другое. Мысль о том, что он проглядел что-то важное, что никак не сходилось у него в голове, чешется и зудит, и Глеб, конечно, знает, что придется с этим разобраться.
Он начинает с вопросов. Сначала — к себе. Перебирая воспоминания, он замечает странные разрывы в памяти. Он помнит себя урывками, лоскутным одеялом: первое воспоминание где-то в четыре. Московский зоопарк. Обезьянка сидит у него на плече. Помнит ли он это по-настоящему, или это воспоминание, восстановленное по фотографии? Следующее — он в первом классе, сидит за партой в третьем ряду. Опять же — точно есть такое фото, не факт, что воспоминание честное. Потом провал. Довольно долгий. А дальше сразу же пятый класс — сажали деревья во дворе школы. Он точно помнит, как втыкал в землю саженец — вишню-дичок.
Что же дальше? Довольно мутно. Глеб ловит себя на ощущении: все, что он помнит, — скорее плод его воображения, потому что каждое из воспоминаний всплывает в мозгу как украденное где-то, как сторонняя картинка с набором внешних деталей, и нет у них ни запаха, ни вкуса, ни эмоции.
Глеб фиксирует эти странности: заводит тетрадь, куда вносит людей, которых встречал и не узнавал, пытается описывать что-то, что, как ему казалось, с ним происходило, вносит вопросы к самому себе, надеясь найти ответ. Он гуглит болезни мозга: опухоли, шизофрению и Альцгеймера. Он идет к психиатру, но тот говорит, что не видит в ответах Глеба ничего особенного, разве что легкую депрессию.
Однажды, прогуливаясь вечером с Бетти по набережной Сены, он застает себя за довольно странным занятием: добрые сколько-то минут стоит и смотрит на свое отражение в воде, пытаясь разглядеть в лучах закатного солнца лицо другого, того, кто живет с обратной стороны реки. Бетти потянула его, а он вздрогнул и даже засмеялся — настолько абсурдной ему показалась собственная мысль. «Может, я сошел с ума?» — спрашивает он себя. Но ответить все еще некому.
Глеб думает о Мише. О романе. О том, может ли такое быть, что где-то есть другой Глеб Корниш, не он сам или, скажем, иная версия…
Вскоре он уже читает все, что может найти о параллельных мирах, — от фантастических рассказов до квантовых теорий. Ищет в интернете форумы, где люди обсуждают дежавю, фанфики про путешествия в прошлые жизни и истории вернувшихся. После долгих и невнятных поисков он приходит к мысли, что нужно обратиться к серьезной науке. Подняв свои связи в университетских кругах, он находит русскоговорящего ученого, живущего в Париже, специалиста по квантовой физике профессора Левина. Тот принимает Глеба у себя в квартире — в темном чулане на Монмартре, до которого едва ли дотягиваются солнечные лучи.
— Расскажите мне про многомировую интерпретацию квантовой механики, — выпаливает Глеб фразу, выученную заранее.
Левин усмехается и закуривает. В комнате повисает облако сизого дыма.
— Смотрите, — говорит Левин и начинает чертить в воздухе понятные только одному ему знаки. — Допустим, есть радиоактивный атом, он может случайным образом распасться в любой момент времени. То есть теоретически у атома есть два состояния: «распался» и «не распался». Так? Ну вот, и пусть у нас есть детектор, который фиксирует распад. Перед измерением состояния мир находится в суперпозиции обоих случаев. Так?
Глеб усиленно моргает и, кажется, даже слышит, как в его голове скрипят шестеренки.
— Согласно многомировой интерпретации, когда идет измерение (или, проще говоря, физическое взаимодействие с окружающей средой — декогеренция), происходит не выбор одного из исходов, а расщепление, или ветвление, Вселенной: в одной ветви мира атом распался (детектор сработал), а в другой — не распался (детектор молчал). Так?
Глеб молчит, как и детектор в своей версии вселенной, поэтому Левин шумно отхлебывает чай и продолжает:
— Выходит, каждый вариант становится реальным в своей собственной ветви вселенной. И если бы мы провели эксперимент с очень большим числом таких атомов, все возможные комбинации их распада и нераспада тоже происходили бы в одновременных альтернативных мирах. Понятно?
— Не очень, — признается Глеб.
Как теория вероятности допускает его, Глеба, перемещения в пространстве, на примере с атомами он понять не может, как ни старается.
— Простыми словами, друг мой, когда вы выбираете с утра футболку — синюю или зеленую — и в конце концов решаете надеть зеленую, то в одной реальности вы все равно надели синюю и вас хорошо видно на фотографии гуглмэпс. А в своей зеленой вы пойдете на День святого Патрика и выиграете конкурс «Лучшая футболка».
Глеб смотрит на свою футболку. Она не зеленая, скорее хаки. И в правом углу маленький крокодильчик.
— Короче говоря, квантовая теория альтернативных реальностей говорит о том, что на каждой случайной развилке рождаются новые вселенные, где происходят все возможные варианты исхода. Мы ощущаем только один вариант, но альтернативные «я» живут в других реальностях с другими вариантами событий. Так?
Глеб кивает:
— Могут ли эти вселенные пересекаться? Может ли существовать какой-то… ну не знаю… портал?
Глеб весь сжимается от глупости и детскости своего вопроса, но Левин остается серьезным, лишь поднимает бровь и затягивается сигаретой.
— Согласно многомировой интерпретации, нет. Когда происходит квантовое ветвление, состояние всей Вселенной делится на независимые части. Это и есть декогеренция. Но. Между параллельными вселенными, возникшими из альтернативных исходов событий, могут существовать порталы, поскольку просто не доказано, что их нет. Впрочем, не доказано и обратное. Так?
Левин хлопает Глеба по плечу:
— Как ученый, я не должен такого говорить. Но, как физик-мечтатель, я вполне допускаю, что есть, например, какой-нибудь суперкомпьютер, который манипулирует волновой функцией до момента декогеренции и перемещает человека между мирами.
Глеб задумывается. Где он мог встретить суперкомпьютер, было совершенно неочевидно. Но именно Левин сказал ему, что если есть выход и Глеб действительно оказался здесь — если принять это как данность, если предположить, чем черт не шутит? — то там же, соответственно, должен быть и вход.
Выйдя от Левина, Глеб думает об атомах: представляет их расщепление, оно видится ему бликами света, каустикой. Кстати, об этом: кажется, связь с порталом надо ловить не в глубоких далях на дне реки, а в моментах, когда ему отчетливо кажется, что что-то не так, когда мир дрожит, как воздух над разогретым асфальтом. Так думает Глеб, глядя на игру солнечных лучей на желтой поверхности Сены.
  
С этого дня он буквально коллекционирует такие моменты. Поначалу это лишь вспышки — секунды, когда реальность кажется выцветшей или, наоборот, вдруг обретает ослепляющую яркость. Когда звуки начинают замедляться, а его отражение в витрине на мгновение не совпадает с жестами.