Конец времен. Огненная царица

Я вздохнул. Откуда ей знать, что я говорю по-китайски? А вот поди ж ты, догадалась…
– Чже ши као юй, – сказал я, показывая на первый судок. – На ши муцзи жоу  [7].
– О! – сказала старушка и показала большой палец. – Хорошо говоришь по-китайски.
– Что вы, – привычно буркнул я. – До хорошо мне еще очень далеко…
– Ничего, – сказала старушка. – Ты еще молодой, надо много учиться.
  
Этого я и опасался. Сначала мне объяснят, какая древняя и великая китайская культура, которой мне надо учиться, потом начнутся долгие расспросы: кто я, да откуда, да почему так хорошо говорю по-китайски.
Но старушка – звали ее мадам Гао, Гао нюйши – почему-то не стала меня донимать. Это случается с китайцами, они вдруг проявляют удивительную деликатность. Вот и мадам Гао меня не трогала, только время от времени поворачивалась, тыкала пальцем в облако за окном и поднимала большой палец, как бы говоря: «Отличное китайское облако! Вот у кого надо учиться!»
Мне надоело кивать и я сделал вид, что разглядываю соседей.
Через проход сидела пара – два китайца, молодой человек и девушка, оба рыжеволосые. Короткий ежик парня отдавал в красноту, как у лисы-огневки, длинные волосы девушки цвели нежным солнечным оттенком. Это показалось мне странным. Нормальный цвет китайских голов – черный, без всяких оттенков. С другой стороны, мир становится более открытым, кто сказал, что краситься могут одни японцы?
Еще одна вещь меня удивила, пока я разглядывал парня. На китайцах вообще-то неважно смотрятся европейские костюмы: они или велики им, или рукава длинны, или плечи топорщатся. А на этом рыжем костюм-тройка сидел как влитой, его словно вбили в этот костюм, словно пулю в патрон.
Глаза его были по моде спрятаны за солнцезащитными очками – вылитый гангстер из кино про триады. Ну, это как раз понятно: в Китае самая романтическая материя – деньги, а у бандитов из триад этой самой материи – куры не клюют, вот все и косят под них. Надел темные очки – стал рыцарем с большой дороги, все боятся и уважают.
Но тут я разглядел сидящую рядом девушку, и мне стало не до парня. Мы встретились глазами – и я застыл как громом пораженный. Глаза ее оказались нестерпимой синевы. В груди моей возник и жар, и холод. Иной раз говорят, что глаза подобны небесам, но при чем тут они? Не было в природе неба такого же глубокого, как ее глаза.
Как странно и необыкновенно, что у нее такие глаза, думал я. Ведь у китайцев у всех не только волосы, но и глаза черные. Нет тут кареглазых, сероглазых, зеленоглазых, и уж подавно не найти с голубыми глазами. А здесь прямо на меня смотрела сама синева, и от этого в груди моей образовалась пропасть, и сердце билось на самом краю этой пропасти.
Китаец заметил, что я гляжу на нее, и что-то бросил ей резко и отрывисто. Девушка снова коротко глянула на меня, уколола в сердце иголкой и отвернулась.
Я забыл обо всем на свете. Я сидел оглушенный, опьяненный, с остановившимся дыханием.
Не знаю, сколько я так сидел – время прервалось, я ничего не видел, звуки не достигали моих ушей. Я несся в открытом космосе, звезды слепили меня, космический ветер опалял сердце. Я был подобен Брахме, когда он создавал первые миры. Я был Вселенной, и Вселенная была мной, я был безначальным и бесконечным, счастье было во мне, и я сам был счастьем.
Не знаю, сколько я провел в этой эйфории, но внезапно среди океана восторга я вдруг почувствовал неудобство. Оно все росло и росло и наконец сделалось нестерпимым. Сначала я не мог понять его причину и источник: внутри меня оно или снаружи? Но постепенно в голове прояснилось, и я вдруг понял, что я не Брахма, что сижу в самолете и кто-то дергает меня за рукав, сильно и очень настойчиво.
Еще не до конца придя в себя, я обернулся.
Рукав мой трепала китайская старушка, мадам Гао. Вид у нее был обеспокоенный.
– Тебе плохо? – спрашивала она. – Тошнит? Может, мясо несвежее? Надо было брать курицу, рыба быстро тухнет…
Я был уязвлен. Неужели не видно разницы между тем, кто поражен стрелой Амура, и тем, кто отравился несвежей рыбой? Я ответил, что все хорошо, но был сух, даже холоден.
Однако китайца иностранной холодностью так просто не отпугнешь. Только убедившись, что со мной все в порядке, госпожа Гао успокоилась и отвернулась к окну.
Я снова взглянул на девушку, но она уже смотрела в другую сторону, я видел лишь затылок и нежную раковину розового ушка. Зато рыжий был настороже и глядел на меня волком, обрубая мои взгляды и не давая им достичь девушки. Рыжий заранее знал, когда я на нее посмотрю, – вот она, китайская чувствительность. Он чувствовал всё, перехватывал любой флюид, исходивший от меня, блокировал каждый мой взгляд.
Но было уже поздно. Теперь меня было не остановить. Я забыл, зачем лечу в Китай, и мог думать только о солнечноволосой. Я стал измышлять разные планы, как бы с ней познакомиться. Может, она жена этого рыжего? Пусть, мне все равно. Цель прямо передо мной, надо двигаться к ней и ни на что не отвлекаться.
Вот как я сделаю. Подойду, спрошу, не китаянка ли она, обрадуюсь ответу и скажу, что я знаток и поклонник Китая. Скажу, что в Пекин еду впервые и никого здесь не знаю, не могла бы она дать мне небольшую консультацию, фудао… Потом с поклоном вручу ей свою визитную карточку, возьму в обмен ее – и половина дела сделана.
Или вот еще как было бы можно. Например, лайнер захватывают террористы, берут в заложники нескольких женщин, в том числе и ее. Тут появляюсь я, разбрасываю всех в разные стороны, она целует меня в благодарность…
Фантазии жгли мне сердце, я был вне себя. Стало окончательно ясно, что сотрясение мозга не пошло мне на пользу, а тут еще и внезапная влюбленность. Нет, надо успокоиться, иначе и вовсе сойдешь с ума!
Я сделал над собой усилие и прикрыл глаза. Все внутри меня клокотало, перед глазами метались какие-то всполохи, кровь приливала к голове – я был как безумный. Я соединил пальцы в мудру спокойствия, надеясь немного овладеть собой, – черта с два, сердце не желало мне подчиняться, оно бунтовало, оно требовало ее, ее!
И вдруг что-то изменилось вокруг, словно среди жаркого дня подул прохладный ветер. Я открыл глаза и обмер.
Она вышла в проход и двигалась в мою сторону.
На ней было длинное бордовое платье, вполне целомудренное, даже старомодное, сейчас сказали бы, винтаж, которое тем не менее очень ей шло.
Она шла по проходу и смотрела прямо на меня. Невинная челка, брови вразлет, тревожные, как море, глаза. В этих глазах царило какое-то странное выражение. Кажется, это было удивление или просьба… Нет, не то, это чувство было гораздо сильнее. Мольба – вот что это было! Казалось, она страстно желает мне что-то сказать, но никак не может решиться.
От взгляда ее сердце мое остановилось.
Время во мне замерло, и пространство застыло. Я не чувствовал тела, только слабо кружилась голова. Может, все это мне только кажется? Или снится… Да, я до сих пор лежу в палате с белыми простынями, и все это мне грезится. Сейчас войдет медсестра, скажет, что нельзя спать сидя, и я проснусь.
Но я не проснулся.
Она прошла мимо и слегка коснулась моего плеча рукой – коснулась и легонько сжала. Восторг затопил мое сердце: я не ошибся, она что-то хотела мне сказать!
Надо было взять ее за руку, остановить, но я смутился, растерялся, а через секунду она уже шла дальше. Охваченный каким-то безумием, я поднялся с кресла и пошел за ней следом. Спустя мгновение мы стояли в узком закутке в конце самолета, где обычно отдыхают стюардессы. Сейчас здесь не было ни единой души. Никого, кроме нас двоих.
  
Мгновение мы стояли молча. Ничего не происходило, она просто смотрела на меня.
И вдруг в небольшом закутке, где мы стояли, запахло солнцем, весной и свежескошенной травой. Полутемное помещение медленно залило теплым светом.
Я ничего не слышал и не видел, кроме нее, я забыл, кто я и почему здесь оказался, – я просто смотрел и смотрел; так, бывает, в жаркий день припадаешь к холодному источнику, обжигаешься ледяной водой, пьешь и не можешь напиться.