Совок 16 (СИ)

Достав из кармана пачку, он хотел вытянуть из неё очередную сигарету, но передумал и сунул её обратно.
— Вот, что, мужики, вы тут по кругу лес обойдите и осмотритесь, пока еще светло. Только слишком далеко не углубляйтесь! И осторожнее будьте, там где-то кинолог с собачкой рыщет! — выдал старший опер-наставник нам с Антоном распоряжение, — А я пока пойду мудрые указания от руководства получать! — тяжко вздохнув и сплюнув на усеянную бычками и битым стеклом землю, Гриненко без энтузиазма двинулся навстречу Тютюннику.
  
Автовокзал областного центра располагался на самом краю достаточно большого лесного массива. Который в свою очередь разделял собой два городских района и одной из своих сторон через несколько километров спускался к Волге. Это был никакой ни парк. Без какого-либо преувеличения его вполне можно было назвать самым настоящим лесом. К словам Стаса я отнёсся со всей серьёзностью. Если милицейская собака со своим специально обученным человеком вряд ли смогут в этих дебрях заблудиться, то для нас со старшим опером Игумновым такая вероятность была вполне реальной. Особенно, с учетом стремительно надвигающихся осенних сумерек.
— Ну, что, пошли, старшой! — окликнул я теперь уже бывшего педагога, но всё еще действующего ценителя женщин, выдёргивая его из состояния сторонней созерцательности, — Станислав Геннадьевич как всегда прав, работать надо, само собой это преступление не раскроется!
Я тоже окинул взглядом округу, отметив, что машин канареечного окраса рядом с моей «тройкой» изрядно прибавилось.
— Ты же у нас вроде как дипломированный историк? Стало быть, самое главное, ты под ноги себе повнимательнее смотри! Улики уликами, а в чьё-то говно тут запросто наступить можно! Это тебе, дорогой товарищ Антон, и есть, самый, что ни на есть, диалектический материализм!
Напарника по личному сыску я взбодрил вовсе не заради красного словца или веселящего прикола. Сделал я это, исходя из объективности соцреализма и самой элементарной прозы жизни. Потому как, лето красное, с его легкомысленными тёплыми погодами, располагающими к романтизму и посещению кустов прошло совсем недавно. И все прилегающие к автовокзалу заросли наверняка сейчас густо заминированы дерьмом. Не только собачьего, но и преимущественно человеческого происхождения. А так же использованными резино-техническими изделиями №2 Армавирского завода и прочим бытовым мусором. Благополучно оставшимся от гостей города и от малосознательных местных жителей. К тому же здешнюю автомобильную стоянку, вплотную расположенную к автостанции, в вечернее и ночное время давно, и активно используют все, кому не лень. Как таксисты, торгующие из-под полы левой водкой, так и прелюбодействующие парочки из числа аморальных аборигенов.
Лесную чащобу мы с напарником прочесывали уже больше часа. Следуя впереди, я внимательно всматривался себе под ноги. Бросая взгляды по сторонам, я, как и учили, двигался по спирали слева направо. Не забывая прислушиваться и отслеживать звуки городского шума, чтобы не слишком уйти вглубь лесного массива. И опасливо ожидая, что в любой момент из кустов на нас с Игумновым может выскочить псина, о которой меня заботливо предупредил Стас. И которая, тут можно не сомневаться, рыскает по тутошним кустам без намордника и без поводка.
— Сергей, погоди, а это нас как-то может интересовать? — откуда-то из-за спины и сбоку донёсся до меня голос историка, ненадолго, как он сам признался, ставшего сыщиком.
Обернувшись направо, я рассмотрел через пожелтевший куст какого-то чапыжника Антона, стоявшего в нескольких шагах позади. Подцепив на палку какую-то светлую тряпку, он заинтересованно её рассматривал.
— Что это? — подойдя ближе, я так и не понял, что он разглядывает.
— Трусы… — удивлённо пожал плечами Антон Евгеньевич, с неподдельным интересом продолжая визуально исследовать свою находку, — Женские! — уже более уверенно уточнил он, поудобнее перехватив палку и поднеся подцепленную на неё тряпку ближе к глазам.
Теперь уже и я отчетливо видел, что добычей старшего опера Игумнова является не что иное, как самая интимная деталь женского туалета. Перехватив из его руки прут с рогулькой, на которой висела затейливая тряпочка, я пригляделся к трофею пристальней. Да, прав Антон, никаких сомнений быть не может, это труселя! И труселя, безусловно, женские. Потому что трусов с кружевной тесьмой советские мужики обычно не носят. Во всяком случае, в данную эпоху развитого социализма и тотального мануфактурного дефицита. Недавно завершенное мной дело по цыганской спекуляции, самое достоверное тому подтверждение! В теперешних магазинах и обыкновенных-то трусов днём с огнём не сыщешь, если только это не армейский сатин доколенного фасона! А уж таких-то, с явной претензией на изящность, только по величайшему блату достать можно. Именно, что достать, а не просто пойти и просто купить! Как это делают бездуховные буржуи где-нибудь на своём загнивающем западе. Там, где свирепствует голод, сплошная безработица и где непрерывно линчуют негров. Вместо плакатов и лозунгов беспорядочно развешивая их на столбах и деревьях.
— Замри и стой на месте! — резко скомандовал я старшему по должности, заметив, как он вознамерился шагнуть в сторону, — Ты стой, а я пока осмотрюсь! И считай, что ты на минном поле стоишь! Ни шагу назад! Вперёд и в сторону тоже нельзя!
Да, трусы на самом деле порванные! Но выброшенными по причине заношенной ветхости они не выглядят. А это может означать только одно. То, что это непреднамеренная утрата! Ткань смотрится свежей и не затёртой. Наши советские женщины, неизбалованные «шанелями» и «кутюрами», такие вещи берегут и носят до последнего. До махрящихся ниток и протёртых дыр. Надевая их, если уже не на свидания, то хотя бы на субботник или на дачу. Или в самом крайнем случае, при месячных. В любом случае, чтобы выбросить такую фактурную, да, чего там, такую статусную вещь, ни у одной строительницы коммунизма рука никогда не поднимется!
Тщательно изучив подвергнутый безжалостному вандализму артефакт и отдельно закрепив в мозгу заграничную этикетку, я возвернул его историку.
— Держи крепко, дружище! — без улыбки и уже совсем без какого-либо намёка на юмор в своём собственном мозгу, велел я зоркому погорельцу на бабьих сиськах, — Держи и береги, как полковое знамя! Антон, ты ведь в армии служил, ты же на присяге знамя целовал? — задавая эти скрепные вопросы, встретился я взглядом с дамским угодником, невольно занявшим моё место в иерархии отделения уголовного розыска.
Антон виновато улыбнулся и удрученно покачал из стороны в сторону головой. Всем своим видом показывая, что он и рад был бы послужить по военному департаменту, но как-то не сложилось. Что по какому-то странному недоразумению не довелось ему испытать все тяготы и лишения воинской службы.
— Тогда, тем более, береги! — еще суровее озвучил я свой призыв, — Тебе это сразу за два года воинской повинности зачтётся! С занесением в военный билет, как непосредственное участие в боевых действиях!
Далее, не теряя ни единой секунды я продолжил вглядывался себе под ноги. Одновременно с этим перекатывая в голове крамольные раздумья относительно издержек социализма и дефицита приличных бабьих трусов. Не оставляя при этом тщетных попыток упорядочить отдельные здравые, но пока еще неясные мысли. Да, в голове что-то из догадок уже роилось, но стройной картинки пока еще никак сложить не удавалось.
Наплевав на брезгливость и напрочь забыв про опасность ступить в чьи-то экскременты, я наклонился к земле. И буквально по сантиметрам начал изучать подножное пространство. Кляня судьбу за то, что световой день с каждой минутой неумолимо переходит в сумерки. А кусты и деревья, густо разросшиеся вокруг, еще больше ухудшают и без того хреновую видимость.
  
Я медленно обошел по кругу столбом замершего старшего опера Игумнова. И, опустившись на корточки, пошел гусиным шагом по дуге. Как старатель, ищущий крупицы золота, я до рези в глазах пытался что-нибудь высмотреть в прелой листве и в траве.