Совок 16 (СИ)
До Нефтегорска, к мадам Пшалговской я летел словно на крыльях. Пусть, не любви, но всё же непреодолимого желания обладать этой красивой и столь необходимой следствию потерпевшей. Потом так же стремительно и не обращая внимания на дорожные знаки, и ограничения, мы с ней добирались до городской прокуратуры областного центра.
Советник юстиции Колычев оказался прав. Моя накачка, которой я подверг Ирину Михайловну, лишней не оказалась. Заявление она написала без дополнительных уговоров следователя. И допросилась так, как требовалось. Настолько хорошо, что очной ставки с Мурзиным не потребовалось.
Далее всё происходило рутинно и неспешно. Товарищ Колычев затребовал из Октябрьского РОВД конвой для доставки таксиста в СИЗО, а я, выполняя своё обещание, повёз окончательно обессиленную Ирину Михайловну домой.
Домой я вернулся уже затемно. Ночью мне снились автобусы. Красные, белые, они кружились в каком-то странном хороводе, а за рулём каждого сидел человек с узкими плечами и с непропорционально большой головой Дмитрия Алкогольевича. Не веря своим глазам, я пытался подробнее разглядеть черты его лица. Но оно расплывалось, как в тумане. Потом всё исчезло до самого утреннего звонка будильника в комнате Паны и Лизы.
Глава 18
Утром я проснулся с таким ощущением, будто и не спал вовсе. А всю ночь, как самый молодой и самый виноватый дежурный по автопарку, принимал и выпускал красно-белые междугородние ЛАЗы. Они мне и снились. Один за другим, как на параде советского автобусостроения. И в каждом за рулём сидел какой-то один и тот же хрен. С большой желтой головой и узкими плечами. Только лица у него не было. Вместо лица — серая размытая клякса. Как, если бы художник, уже почти дорисовав портрет, в последний момент провёл по нему мокрой тряпкой. Оттого и проснулся я злой, словно участковый, у которого на опорном пункте прорвало канализацию во время приёма граждан.
Однако злость злостью, а вставать всё равно пришлось. Будильник в комнате Паны и Лизы отзвенел свои мерзкие трели и в квартире зашевелилась утренняя жизнь. Поворочавшись ещё с минуту, я понял, что валяться дальше бессмысленно. Тем более, что сегодня меня к одиннадцати часам в своём кабинете городской прокуратуры будет ждать товарищ Колычев. С планом розыскных мероприятий, которые я ему пообещал предоставить. А до этого мне ещё предстоит пережить встречу с моим новым непосредственным начальством в лице майора Тютюнника. И еще непонятно, какая из этих двух встреч для меня будет более волнительной.
Старший следователь прокуратуры, при всём своём служебном высокомерии, человек хотя бы логичный. С ним как-то можно разговаривать через результат. А вот майор Тютюнник, хоть и тоже далеко не дурак, но кроме результата имел ещё и очень специфический характер. Причём характер не сахарный, а тот самый, который барственно-советский. И к тому же замешанный на оскорбленном его самолюбии. Мною. А так же на извечно актуальном проценте раскрываемости и на праве лично решать, кто у него в розыске есть герой, а кто есть бесполезная скотина. Склонная к самостийному корнеевскому волюнтаризму.
Пана, увидев меня в трусах и на кухне, посмотрела без одобрения. А еще так, будто заранее была уверена, что я сейчас проглочу чай насухую и даже не жуя заварку. Потом всухомятку закину в себя два бутерброда и отбуду в свой, богом проклятый, райотдел. И сделаю это прежде, чем она успеет начать утреннюю идеологическую дискуссию о нравственном облике советской милиции. Которая дожила до двадцати трёх лет, а всё никак не может определиться и разобраться со своими женщинами. Впрочем, затевать неудобный для меня разговор она не стала. Только пододвинула мне кружку с парящим чаем и, заметив моё хмурое лицо, спросила:
— У нас в институте говорят, что в городе страшные дела творятся? Скажи, Серёжа, это правда? Опять какие-то там твои трупы?
— Пока ещё не мои, — буркнул я, намазывая хлеб маслом. — Пока ещё городские. И почему опять⁈ — оскорбился я, вспомнив о гаражном подвале с упокоенным мной военным бандформированием, — Хотя да, есть такая неприятная вероятность, что очень скоро они станут и моими тоже.
— Ты бы ел медленнее, — сочувственно глядя на меня, вздохнула она. — У тебя вид такой, как будто тебя уже кто-то бешеный укусил.
— Укусил, — честно признался я, не опускаясь до отрицаний очевидного. — Причём ещё вчера. И не кто-нибудь, а служебная инициатива. Собственная.
Пана неодобрительно покачала головой, но видя, что я спешу всерьёз, дальше тему развивать не стала. И, видимо, за последние месяцы она уже кое-что уразумела. Например, что в некоторых случаях советовать мне что-либо так же полезно, как убеждать паровоз не дымить. Я выпил поданный ею чай, поблагодарил за заботу и пошел одеваться. Потом подхватил папку, в которой кроме обязательного набора бланков лежал еще и мой, ещё вчера вечером наскоро набросанный черновик плана. И, не поминая господа бога всуе, отбыл к месту служения советскому правохранению.
В Октябрьский РОВД сегодня я приехал пораньше. Движимый не трудовым энтузиазмом, боже упаси, а из сугубо шкурного расчета и инстинкта самосохранения. Хотелось до общей утренней суеты увидеть кого-нибудь из своих. Дабы сориентироваться и понять степень душевных разрушений начальства, которые произвёл вчерашний звонок Колычева. В чувствительной и ранимой психике Тютюнника. Ну и вообще подготовиться морально. Поскольку идти к начальнику уголовного розыска неподготовленным — это всё равно, что маршировать босиком и без штагов. Особливо, если через строй злобствующих разведёнок. Которым только что раздали корзины с обломками кирпичей и указали на тебя, как на злостного и потомственного неплательщика алиментов.
В кабинете, ранее который на паях делили Гриненко и Гусаров, а теперь еще и мы с Игумновым, было пусто. Пахло вчерашним выкуренным табаком и пыльной бумагой. И тем особым милицейским духом, в котором неуловимо присутствуют одеколон «Полёт», сигареты «Ту-134» и пережёванное начальственным аппаратом человеческое самолюбие. За боковиной моего стола сиротливо, но вызывающе тускло блестели три пустые бутылки «Столичной». Аккуратно, стараясь не звенеть, я завернул их по одной в газету с обманчивым названием «Правда». И засунув в нижний ящик стола, уселся на свой стул. Достал чистый лист и принялся приводить в систему всё то, что вчера крутилось в голове. Вперемешку с Нефтегорском, Пшалговской, Мурзиным, лесом и автобусами.
Задача вырисовывалась масштабной. Почти неприлично огромной для полутора оперов и одной прокурорской мечты о скором раскрытии висяка. Автотранспортные предприятия области, имеющие в своём автопарке ЛАЗы и маршруты, проходящие через наш автовокзал. Путевые листы. Водители, подходящие по возрасту и, желательно, по приметам. Далее старые нераскрытые дела сексуальной направленности по детям и подросткам. Затем лесной массив. Потом снова таксисты. И так далее, и тому подобное…
Я как раз дошёл до второго пункта, когда дверь отворилась и в кабинет вошёл Игумнов. Вид у него был такой, словно он не из дому приехал, а добросовестно отбывал ночную повинность в борделе для нижних чинов. Впрочем, какие еще могут быть бордели в нынешние времена, если секс в стране официально отсутствует… Серый, небритый, с глазами советского преподавателя истории на кафедре «История КПСС». Которому без предупреждения показали настоящую, не отредактированную никем родословную Мозеса Мордехая Леви. В широких коммунистических кругах горделиво именуемого Карлом Марксом. А еще продемонстрировали с моей помощью истинную изнанку советского правопорядка.
— Доброе утро, старшой! — поприветствовал я Антона Евгеньевича. — Ты чего такой смурной, будто тебе ночью приснилась мировая революция? И лично Троцкий с ледорубом в руках и в женском исподнем?
— Ты не поверишь, Корнеев, мне снился ты, — мрачно ответил он, кладя на стол папку,похожую на мою. — Ты и товарищ Тютюнник. Причём ты всё время что-то ему объяснял, а орал он почему-то на меня!