Дорога к себе

Когда я немного успокаиваюсь и Тася садится рядышком, взяв меня за руку, я говорю:
– В общем, я решила мстить.
Она взглянула испуганно:
– Папе?
Я мотаю головой:
– Соседке.
– А как?
Я кидаю быстрый взгляд на свой подъезд:
– Положу ей в ящик тухлую рыбу.
Подруга смотрит на меня несколько секунд очень серьезно, а потом начинает хохотать. И конечно, я к ней присоединяюсь. Так мы и смеемся, как две дурочки, сидя на скамейке возле моего дома. Будто и не обсуждали только что такие важные вещи, как уход ее папы и болезнь моей мамы. Будто не оплакивали только что шкатулку.
  
– Полька, ну ты даешь! Детский сад! Какая рыба?
– Очень определенная, – шепчу я, – лежит наверху, на балконе, на солнышке. Думаю, за пару дней стухнет.
– Слушай. – Тася вытирает глаза рукой. – Может, с ней поговорить просто? Ну, сказать, что грубить нехорошо.
Я делаю большие глаза:
– Ни за что. Нечего ей знать, как она меня обидела. Пусть думает, что мне на нее плевать и я уже все забыла.
Тася кивает:
– Ладно, пойдем погуляем, а? Погода хорошая. Купим по кофе на заправке.
Я встаю со скамейки:
– Давай только поднимемся ко мне, я деньги возьму.
И жизнь становится радостнее. Мы идем пить капучино и болтать. Как раньше. Когда все было хорошо.
Я взлетаю по ступеням с широкой улыбкой на лице, Тася идет за мной следом. В дверях подъезда появляется соседка-кошатница. Я непроизвольно делаю два шага назад и опускаю голову, прошептав: «Здрасте».
– Здравствуйте-здравствуйте! – говорит она бодро и завязывает пояс на травянисто-зеленом платье-халате. – Что там мисочки мои? Сегодня целые? Никто не снес?
Меня начинает подташнивать от ее шуток. Я молча обхожу соседку и тащу Тасю к лифту, но в дверях она вырывает руку:
– Поль, я тебя тут подожду, маму пока наберу. А то у вас в лифте не ловит. – Она выскакивает на крыльцо.
Дверь захлопывается, я остаюсь одна.
«Как‐то странно это, – думаю я и замираю, прислушиваясь. – Зачем она вернулась на улицу?»
– Знаете, вы вчера очень обидели мою подругу, – раздается тихий Тасин голос.
И я сжимаю кулаки: «Ну зачем она влезла? Кто просил?»
– Ой, да ладно! Молодая, здоровая, что ей будет? – хмыкает соседка. – Чуть с ног меня не сбила.
– У нее мама в больнице. Ей тяжело очень, – говорит Тася, вроде вежливо, но как‐то строго, даже холодно. – А вы думали, если ей тринадцать, то у нее и серьезных проблем быть не может?
Становится тихо. Надо идти к лифту, но я не могу. Застыла на месте. Вся обратилась в слух. Сердце колотится глухо, слышно на весь подъезд.
– Спасибо, что сказала, – отвечает соседка. – Надо извиниться. Иногда… не думаю совсем.
Я пристально смотрю на дверь, за которой они общаются. «Ого! Мне не послышалось? Это она сказала?»
Раздается звон ключей о железо: очевидно, соседка решила вернуться, и я бегу пешком по лестнице наверх, чтобы она не застала меня тут, подслушивающую.
«Ну Тася! – думаю я. – Ну дает!»
 
Запись 6
 
Вкус
 
Некоторые шкатулки могут дарить хозяевам любимый вкус. А что? Прячешь внутри пару конфеток – и, пожалуйста, в любое время дня и ночи вкусняшка под рукой.
 
(Запись в блокноте)
Через пять минут я, запыхавшаяся, вылетаю из подъезда, хватаю подругу и тащу ее прочь. По телефону с мамой при этом она, конечно, не разговаривает. Надула меня.
– Поля, что случилось? – шепчет Тася и оглядывается на мой дом. – За тобой кто‐то гонится?
Я едва дышу, а еще спотыкаюсь и чуть не падаю носом в асфальт.
– Нет, но если соседка сейчас начнет извиняться, я этого не вынесу.
Подруга удивленно смотрит на меня, и я киваю:
– Да, я все подслушала. Не могла понять, зачем ты на улице вдруг осталась. Предательница.
Тася останавливается посреди дороги:
– Я не могла ей не сказать…
– Ладно уж! – Я перебиваю ее и тащу дальше. Обиды на подругу у меня нет. В конце концов, Тася за меня заступилась, хоть и не спросив. – Проехали. Просто сейчас я соседку видеть не могу. Хоть кофе сначала выпьем.
И мы выходим на широкий тротуар, сбавляем скорость, я беру подругу под руку и перевожу дух. Солнце шпарит, прохожие улыбаются, велосипеды гоняют так, что страшно сделать шаг в сторону, на душе у меня впервые за долгое время становится легко. Но почему‐то снова хочется плакать. Какая‐то нехорошая привычка формируется. Все время слезы текут: и от горя, и от счастья.
– Тась, – говорю я, – если она извинится… – Я всхлипываю, удивленная подруга гладит меня по руке. А я набираю побольше воздуха в грудь и заканчиваю: – Тогда я, наверное, не смогу положить ей в почтовый ящик рыбу.
Тася отпускает меня и сгибается от смеха пополам, я вытираю глаза и тоже хохочу. Прохожие смотрят на нас как на умалишенных. Какая‐то мама даже малыша за ручку взяла, чтоб он к нам не подходил и бешенством не заразился. Ну и ладно.
Потом мы пьем капучино с корицей, горячий, с воздушной пеночкой, и вместе идем в магазин. Я выбираю квас, колбасу, свежие огурцы и редиску. Остальное должно быть дома. Это для окрошки, которую я все‐таки решила приготовить.
На кассе Тася шепчет мне:
– Ты точно справишься? Палец не отрежешь? А помыть огурцы не забудешь?
Я толкаю ее в плечо, она смеется. Знает, какой богатый у меня поварской опыт. Но уж с окрошкой я справлюсь. Я уверена.
Дома я включаю музыку с телефона и начинаю готовить. Рецепт мне не нужен, мама делала при мне этот летний суп миллион раз. И я ей, кстати, помогала. Так уютно становится мне от того, что я, как мама, сижу за столом, орудую ножом. И он ритмично стучит по пластиковой разделочной доске. Пусть и не так быстро, как у нее, зато иногда попадает в такт музыки.
Я поглядываю на часы. Папа должен вернуться минут через сорок. Значит, успею. Суп и компот из чернослива и кураги. Еще второе, помнится, хотела сделать, но это уже завтра. Никто же не говорит, что первое, второе и компот должны быть в один день! У меня будут в разные!
Когда я слышу, как ключ поворачивается в скважине, летний суп уже готов, компот на плите. Правда, горячий, но можно добавить льда из морозилки. Я даже тарелки расставила и разложила салфетки. На мгновение мелькает мысль: зря все это. Вдруг папа зайдет и начнет смеяться. Тем более мы вчера поругались, и он, наверное, злится. Как и я до разговора с Тасей. Вчера вообще думала, что буду неделю обижаться, а тут вдруг окрошка, накрытый стол…
Папа заходит на кухню, обводит все взглядом и говорит:
– Вот это да!.. Не ожидал. Спасибо, Поля. Я сейчас… руки вымою и приду.
И я счастлива. Потому что справилась. И потому что это как‐то правильно: папа работает, я готовлю. Не то чтобы я была сторонницей разделения труда на мужской и женский, но какая‐то справедливость быть должна.
Когда папа снова заходит на кухню, в руках у него пакет. Он выкладывает на стол свежий хлеб, на подоконник – связку бананов. В холодильник – рыбу. Опять.
– Папа, – спрашиваю я, – зачем нам рыба?
Он отчего‐то смущается.
– Ну пусть… лежит… что ты?..
И садится за стол. Я вздыхаю. Говорят, некоторые, когда сходят с ума, бегают голыми. Пусть уж лучше так. Это же просто щука. Или треска. Или окунь.
Мы пробуем окрошку одновременно. С ней что-то не так, но я не понимаю что.
– Очень вкусно! – говорит папа и принимается есть с таким аппетитом, что приходится верить.
  
– Не как у мамы, конечно, – пожимаю плечами я.
Папа мотает головой:
– Зачем себя с кем‐то сравнивать? Это глупо. Разве что с самим собой. Вчерашним. Позавчерашним.
Я киваю:
– Тогда я, конечно, молодец. Вчера я еще не умела делать окрошку. И позавчера.
И мы улыбаемся друг другу. Так странно, ведь недавно едва не подрались.