Ложечник

Потом он вернулся в дом. Господин Требс стоял посреди комнаты. Побледневшая госпожа Требс прислонилась к стене.
— Я не знаю, — сказал Янис. Его голос звучал хрипло.
— Чего не знаешь? — спросила госпожа Требс.
— Ничего не знаю, — ответил Янис. И начал рыдать, так, что слезы ручьем полились по щекам.
Госпожа Требс подошла к нему. И обняла — и оттого, что она была такая теплая и мягкая, Янис разрыдался еще сильнее. Это было какое-то странно знакомое ощущение — что его обнимают, — из какого-то давно забытого прошлого.
  
Господин Требс прочистил горло.
— Отнесу собаке объедки, — сказал он. И добавил, помолчав: — За это можешь не платить. Объедки они и есть объедки, в счет их включать не буду.
Янис еще плакал, содрогаясь всем телом.
Госпожа Требс гладила его по голове.
— Тише, тише, — приговаривала она. — Всё будет хорошо.
Когда стемнело, господин Требс зажег лампы. Госпожа Требс поставила на стол чайник, из его носика плыл запах ромашки. Для Яниса она принесла чашку теплого молока. Он растягивал его по глоточку, медленно-медленно.
— Когда к вам заходил Схенкельман? — спросил он.
— Несколько дней назад, — ответила госпожа Требс. — Как раз тогда он и начал говорить про ложки. Мы отказались, но я всё же посмотрела. Больше всего мне понравилась та ложка с оленем. А еще была с птицей, кажется, вороном, и даже перышки было видно, как будто он сейчас возьмет и улетит.
— Это я сделал, — сказал Янис. Это были самые последние его ложки, но об этом он умолчал. Фрид взял их с собой, когда уходил.
— Хорошая работа, — похвалила госпожа Требс. — Да, вот что. Мне следовало сказать раньше. Схенкельман, или он всё-таки Дабберталь? Короче, он… — Она двигала свою чашку взад-вперед. — Он дал мне бутылку с каким-то зельем.
— Как это? — взвился господин Требс. — Я же говорил ничего у него не брать!
Госпожа Требс его перебила.
— Я сказала, чтобы оставил свое зелье себе, но он его не забрал. Еще и велел расходовать понемножку, очень уж оно, говорит, целебное. — Она встала и пошла на кухню.
— Я ничего об этом не знал! — крикнул ей вслед господин Требс.
Вернувшись, госпожа Требс поставила бутылку на стол ярлыком к Янису. Он узнал эти буквы. Можно было не читать, он и так знал, что там написано.
 
«Сретство от каждадневных недугов. Изгатовлено по сикретному рицепту, состаящему из знаний и лутших трав».
 
  
Но вот ботинки Фрида он больше не наденет
 
Янис хотел пойти на конюшню.
— Уже поздно, — сказала госпожа Требс. — Даю тебе четверть часа — и в постель.
— Я буду спать там, — сказал Янис.
— Этого я тебе не разрешаю, — сказала госпожа Требс.
Янис не сдавался, а госпожа Требс всё не соглашалась. В конце концов господину Требсу надоело это слушать.
— Женщина! Если с животными ему спокойнее, отпусти его.
Госпожа Требс накинула на плечи клетчатый платок и повела Яниса через двор, держа в руке фонарь, чтобы ему светить.
— Господин Требс не злой человек, — говорила она по дороге. — Да, он вспыльчивый, но ему тоже нелегко. Мы уже очень давно держим постоялый двор, но еще никогда дела не шли так плохо, как сейчас. Людей совсем нет. Дороги в ужасном состоянии, а на чертов мост никто в здравом уме не сунется. — Она остановилась. — И ты больше не смей. Никогда, слышишь? — Она протянула Янису руку, чтобы он мог опираться на нее. — Постоялый двор с пустующими комнатами — вот до чего мы докатились. А если кто и заглядывает, то обещает расплатиться ложками!
Янис до сих пор был в носках господина Требса. Носки были дырявые, и ноги у него замерзли. Тонкие бинты не спасали от вечернего холода. Янис обхватил руку госпожи Требс.
— Готов идти дальше? — спросила она. — Молодец.
Мимо старой телеги и огородика они вышли к двери конюшни. Госпожа Требс открыла ее, и оттуда сразу же выскочила Лока и влажным носом уткнулась Янису в ладонь.
— Ну, я пойду, — сказала госпожа Требс. — Фонарь заберу с собой. Огня здесь не разводи. Песенку знаешь?
— Какую песенку? — спросил Янис, будто знает их не меньше сотни и не понимает, о какой речь.
Госпожа Требс запела:
 
 
В хлеву замычала корова.
 
А было-то поздно уже.
 
Крестьянин зажег себе свечку.
 
Зажег он себе на беду.
 
На беду!
 
 
Госпожа Требс чисто выводила мелодию. Верно сказал господин Требс, пела она как птичка.
 
 
Сперва загорелась солома.
 
Потом загорелся весь хлев.
 
Ведро-то совсем прохудилось.
 
Хозяйство уже не спасти.
 
Не спасти!
 
 
Янис еще ни разу не слышал песню про крестьянина и свечку. Он знал только то, что пел Схенкельман. И еще что мычал себе под нос Фрид — придуманные им же самим песенки про кроликов и горы.
— Так что новых бед нам тут не надо, — сказала госпожа Требс. — Своих хватает. — Она подняла фонарь повыше. — Ну, доброй ночи.
— Доброй ночи, — ответил Янис.
Госпожа Требс пошла назад в дом. Огонек удалялся, пока не исчез совсем.
Свое местечко у перегородки Янис нашел на ощупь. Он сел и, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте, прислушивался к дыханию коровы. Камешек подогнул колени и улегся. Янису не доводилось видеть картинки, на которой был бы изображен лежащий ослик. Ослики и лошади в книжке всегда стояли на всех четырех ногах. Но, скорее всего, беспокоиться было не о чем, так и должно быть.
Кроличье одеяло лежало на соломе. Янис уже хотел его взять, но, почувствовав мягкую шерсть, подумал о Фриде и убрал руку. Он сидел и вспоминал, как Фрид толстой скорняжной иглой клал стежок за стежком, пришивая новую полоску меха. И рассказывал Янису про последний обмен и про Великую хворь. Хитра она, конечно, но Фрид хитрее. Всё время быть начеку, вот в чем секрет.
И врать, подумал Янис. Вот в чем секрет. Только вот зачем? Ведь не ради того, чтобы Янис на него работал — не так уж много ему приходилось делать. Про слугу придумал Схенкельман, но от этого объяснения все становилось только еще запутаннее. Нет, наверняка всё не просто так, у Схенкельмана что-то свое на уме. Он знал, что Янис спустится вниз. Он знал, что Янису захочется, даже придется идти дальше, через пропасть. Он также знал, что после каменного моста Янис окажется на постоялом дворе. Перейдя ущелье, хочешь не хочешь, а попадешь в «Позолоченный кабан». Схенкельман оставил бутылку с травяным зельем госпоже Требс. Это было послание ему, догадался Янис. Схенкельман хотел ему передать, что был на постоялом дворе. Мол, всё правильно, мальчик. Ты идешь верной дорогой.
Янис подтянул одеяло к себе. Нет, он не такой дурак, чтобы плясать под дудку Схенкельмана. Улегшись, Янис обернулся одеялом — мягкой стороной внутрь, мехом к щеке. Он и так уже сделал всё, чего Схенкельман от него ждал. Сложил вещи в подготовленные корзины и покинул хижину — теперь вернуться назад он не может. Нужно понять, чего добивается Схенкельман, куда делся Фрид и зачем нужна вся эта ложь. Госпожа Требс видела ложки — новые, те, которые положил к себе в мешок Фрид. В тот мешок, с которым он перешел ущелье. Как же они оказались у Схенкельмана?
Янис еще плотнее завернулся в одеяло, но оно не спасло его от начавшейся дрожи.
  
Внутрь конюшни лился скудный утренний свет.
Вошел господин Требс с ведром в руке.
— Время доить корову, — сказал он. — Мы тут, видишь ли, не привыкли долго нежиться в постели.
И он прошел за перегородку.
Янис встал и потянулся. Ноги замерзли и задубели, но ступни уже почти не болели. Он зашел за перегородку. Корова оказалась бурого цвета и гораздо меньше, чем Янис ее себе представлял. Господин Требс сидел на низкой табуретке, держа в руках коровьи соски. В книжке это выглядело по-другому. Вымя у коровы было розовое, с набухшими сосудами, на картинке такого не было.