Куафёр из Военного форштата. Одесса-1828
Но весь его вид показывал, что вечер не такой уж добрый.
Сказав ответное приветствие, Горлис собирался провести гостя в гостиную, но тот отрицательно помахал рукой и предложил пойти «по-простому», на кухню. Не сказать чтобы Натану это предложение понравилось. Вид у Ставраки был такой, что хозяин дома не очень-то хотел, чтобы на глаза тому попадалась небезопасная кухонная утварь вроде ножей. Но и показывать свою опаску он не желал. И они пошли на кухню.
Только тут гость достал бутылку сладкого греческого вина, завернутую в тряпичную цветастую сумку. Натан предложил — на выбор, — что можно подать к вину. Но Ставраки рукой показал — «не нужно». И, постучав себя по довольно солидному животу, добавил: «Здесь уже достаточно». Горлис разлил вино по бокалам, полагая, что уж теперь разговор смягчится и пойдет легче.
— Кали эпитихия [81]! — произнес купец, приподняв бокал, надпил и продолжил: — Мы нашли цыганку Тсеру. Я поговорил с нею.
— Да, я… я рад. И благодарен вам за это. Но… признаться, думал, что вы с нею придете.
— Что вы! Зима уж скоро. Цыганам до весны нет времени кочевать и много говорить. Едут туда, где перезимовать можно.
После сих слов тревожные сомнения в Натане окрепли, и он решил спросить без обиняков:
— Господин Ставраки, скажите начистоту. Жива ли осталась цыганка Тсера после разговора с вами?
— Хорошего же вы мнения обо мне, — ответил гость с недоброй улыбкой и добавил еще более зло: — Греки — не бандиты!.. Просто на нашей родине война. Уже восьмой год! Вам, у кого в головах мир, это трудно понять…
— Да, видимо, вы правы. Мы… мы будто в разных мирах. Прощу прощения, если невольно причинил вам обиду. Но вы же… передадите мне слова цыганки?
— Извольте… Мы с нею долго говорили. И не только о Люсьене… Он ее обидел. Очень обидел. Но она его простила. И она не угрожала ему, не проклинала его, как мог кто-то подумать. Тсера говорит, что действительно в какой-то миг ясно увидела, что с ним будет, и скоро — смерть, кровь.
— Знаете, мне с какого-то момента тоже стало казаться, что Люсьен разыскивает эту цыганку не из страха перед ней, а ровно наоборот — в поисках защиты, убежища.
— Всё так. Когда в Одессе была чума, семья Тсеры, тогда еще юной, кочевала в виду города. И остановилась на ночь…
— Постойте, но вы же говорите, что зимой цыгане не кочуют.
— Стараются не кочевать. Но тогда хозяин поместья, с которым они сговорились о зимовье, их выгнал. Они возвращались к корневым местам, в Бессарабию. И вот тогда каким-то удивительным образом их нашел наш куафёр Леонард. Кто-то ему рассказал о цыганах и о том, что они умеют лечить разные тяжелые болезни, чуть ли не чуму. А Люсьен, действительно бывший его сыном, тогда тяжело болел, непонятно чем. Но возможно — и чумой.
— И что ж, цыгане способны были взять больного ребёнка из зачумленного города?
— Не сразу. Сначала его осмотрели бабка Тсеры Мариула и прабабка Тсеритса. А оглядев, сказали, что возьмут на излечение, уход и воспитание.
— Платил ли Леонард им какие-то деньги?
— Не знаю, должно быть… Мальчик выздоровел. Тсера относилась к нему, как к младшему брату. И может, будущему мужу. Но спустя год куафёр вернулся за сыном и увез его куда-то.
— Так то была чума или не чума? Или что?
— Да кто же знает… Тсера пришла к Люсьену в салон, как к брату. И не могла поверить, что он всё забыл. Потому она так оскорбилась от его насмешек. Но не проклинала его, нет… Просто так увидела. Это всё, что есть о Люсьене, покойном друге вашем…
— Не уверен, что его можно твердо называть моим другом. Но в любом случае я должен вам за сию услугу, большую работу.
— Эх, Горлис, Горлис… — снова, как и ранее, в устах Ставраки фамилия звучала почти греческой. — Скажу вам как деловой человек и тоже по-дружески. Когда даешь кому-то в долг, мысленно должен сказать деньгам: «Андио [82]!» Тогда больше шансов, что они когда-то скажут тебе: «Я су [83]!» Подобно этому, если просишь о чем-то и в деле столь сложном, то будь готов, что платить придется тебе.
— Я готов платить, — твердо ответил Натан, устав от греческого многословия.
— Не нужно! — еще тверже заявил Ставраки, налил себе вина и разом выпил.
В глазах его стояли слезы. Горлис удивился непривычному зрелищу. Он часто видел греческого купца улыбчивым, а также ироничным, саркастичным. Но не представлял, что глаза у того могут оказаться на мокром месте, словно — не в обиду, — словно как у Любови Виссарионовны. Неужели Люсьен был ему столь симпатичен, душевно близок?
— Спиро умер, — сказал грек, будто отвечая на немой вопрос. — Точней — не просто умер, а погиб. Как хотел. Как воин.
— Скорблю, — произнес Натан и надпил вина. — Османы убили?
— Нет, свои.
— Отуречившиеся фанариоты или арнауты?
— Нет — свои. Греческие, православные греки!
— Но как же это?
— Потому что война! Она всегда сложная и страшная. Вы не задумывались, отчего у османов с началом нашей… нашей революции, — Ставраки оглянулся по сторонам, поскольку в России сие слово было крайне нежелательным, — у турок такие проблемы с флотом? И почему наши купеческие кораблики бьют их войсковые фрегаты?
— Нет.
— Потому, что они сухопутный народ. Османский флот ранее держался на греческих моряках. Ну, примерно, как русский сейчас — на малороссийских.
— Но отчего же Спиро убили свои?
— Он воевал против нашего врага — османов. Но можно сказать, что и каперствовал, пиратствовал. Когда наш общий знакомый граф Каподистрия приехал в Нафплион, править Грецией, союзники ему заявили, что с пиратством нужно кончать. Потому что иногда под горячую руку попадали и их суда. В одной из таких совместных экспедиций Спиро и погиб. Это весной еще было… Просто верить не хотелось. Но позавчера мне точно рассказал человек, который был рядом.
— Это где-то на ваших островах случилось? В Ионическом море?
— Нет. Спиро всегда шел туда, где сложнее. Их крепость и пристань были на Кастелоризоне.
— А где это?
— Остров в миле от берега в южной Анатолии. Но кастелоризоты смело ходили далеко на северо-запад и на восток тоже. Топили османские корабли аж в Атталии [84]…
— Но как же так! Спиро убит в бою со своими, с союзниками. Неужели же нельзя было договориться обо всём?
— Пытались. Не получилось.
— Почему?!
— Кастелоризоты отказались сложить оружие и уйти оттуда… А союзники думают оставить те места за турками. Они боятся слишком уж унижать и ослаблять османов. Султана. Монарха!
— Да, великие державы бывают эгоистичны.
— Но зато французский Карл [85] послал генерала Мезона [86] занять всю Морею [87]. Но зато англичане заставили египтян уйти из Греции. Да и русские, идя к Константинополю, нам тоже, в общем-то, помогают. Так что я скорблю по Спиро… Но… Но…
— Но и Каподистрию не осуждаете.
— Да. У них обоих не было иного выхода!
Распрощавшись с гостем, Натан вдруг вспомнил, как полторы недели назад Кочубей ему рассказал о похожей судьбе пращура Осипа Гладкого — полковника мир… мир… мирго… миргородского Матвея Гладкого. Того тоже казнил за непослушание казацкий гетман Хм… Хмель… Хмельницкий.
Платон прав, и Степан прав. Война — дело неприглядное, сложное, страшное, война за свободу — тоже. Но и в таком виде — неизбежное.
* * *Нужно еще рассказать о шпионской части расследования, каковою занимался полковник Достанич. А Дрымов, Горлис и Кочубей лишь привлекались к консультациям.
Вновь, в который раз, пригодилось Натаново умение делать похожие опознавательные изображения людей, которых надобно разыскать. Достанич распорядился срочно выгравировать портреты Брамжогло и Беуса и распечатать их в городской типографии в большом количестве. Эти картинки были разосланы по всем окружающим заставам, патрулям, розданы агентам жандармским, а также военной полиции.