Куафёр из Военного форштата. Одесса-1828
А вот, извольте узнать, что с боку хозяина: вареная телятина, вареные яйца, овсяная каша на молоке. И это, представьте себе, съедалось в первую очередь. Причем не только из-за чинопочитания, а благодаря поварским хитростям. Во-первых, сия часть блюд готовилась в заниженных количествах — мизерными порциями, дабы по окончании столования проще было докладывать хозяину: «Всё съедено!» Во-вторых, к яйцам и телятине готовился французский соус mayonnaise, согласно легендам, изобретенный дедом одесского градоначальника Дюка — маршалом Ришелье [13] во время перебоев с едой в боях за город Mahon-Mao [14]. И уж с этим mayonnaise съесть можно что угодно. А вот овсяная каша с молоком готовилась на тишайшем, как Алексей Михайлович [15], огне и столь долго, что, разварившись, она превращалась в нежнейший десерт, сродни сливочному крему, но без тяжести для желудка.
Горлис, не часто бывавший на подобных встречах, старался вести себя скромно и естественно, чтобы впоследствии не стать объектом для пересудов и насмешек. Однако всё ж не удержался и по чуть-чуть — из любопытства — перепробовал всё, что подавалась к обеду, переходившему в ужин.
За столом говорили о многом. Как ни странно, но о войне с османами, ожидавшейся с прошлой осени после Наваринского сражения [16], а еще больше — от последующего закрытия Босфора для русских судов, рассуждали мало. Должно быть, надоело болтать об очевидном и воспевать мудрость матушки Екатерины II, завещавшей русскому оружию неуклонно, шаг за шагом, идти к Визáнтию-Константинополю, ставшему вдруг Стамбулом.
Зато много внимания уделялось такой новости, как достройка парохода «Одесса», производимая на верфях в Николаеве. Впрочем, там делался корпус суда. А паровую машину долго и мучительно везли из самого Петербурга. Инициатором проекта был Воронцов, однако отвечали за его исполнение российский вице-адмирал Грейг и херсонский купец Варшавский, который выиграл подряд. Вся история тянулась два года, имея столько подробностей, что о них можно было писать отдельную презабавную книгу. Но вот строительство долгожданного парохода наконец подходило к полнейшему завершению (ибо «неполных» бывало уже несколько). Пробный рейс в тёзку, Одессу-город, ожидался со дня на день. По слухам и на примере других стран, паровая машина, пароходы вообще — прекрасная новация! Так что «Одессу» в Одессе ждали с нетерпением и оптимизмом.
А вот и лакей пришел, позвавший Натана на аудиенцию к Воронцову.
* * *Домашний кабинет генерал-губернатора был уже на треть пуст, поскольку вещи его порциями перевозились во Дворец на Бульварную улицу. Граф показал гостю, что тот может присаживаться. Одновременно уселся сам и завел речь:
— Я к вам вот зачем обратился, господин Горли.
— Да, слушаю, ваше сиятельство!
— Оставьте. Можете обращаться ко мне просто Михаил Семенович. А вас, кстати, как по батюшке?
— Натаниэль Николаевич. Но это исключительно для воспитанников Лицея и Училища. Вообще же я предпочитаю европейскую традицию — обращение по одному только имени.
— Как же, помню. Господин Орлай мне рассказывал… Любезный Натаниэль, у меня к вам вопрос, возможно, несколько неожиданный. Живя в Париже, как говорят, вы хаживали в Королевскую библиотеку?
— Да. Были такие счастливые дни и часы.
Воронцов сдержанно улыбнулся:
— Я тоже бывал в ней. Вероятно, мы там даже могли встретиться.
— Был бы рад таким совпадением. Но, полагаю, вряд ли. Я бы наверняка заметил сиятельный костюм вашего сиятельства.
Используя такую иронию, несколько вольтерьянскую, Натан слегка рисковал, впрочем, не очень многим — сотрудничество с канцелярией не было для него главным источником доходов. А на что-то худшее, чем отставка, он не наговорил. Но Воронцов не только не обиделся, но, напротив, одобрительно кивнул головой и улыбнулся.
— Узнаю парижский сарказм. Спасибо, что напомнили. Однако, командуя русским корпусом во Франции, я часто ходил в партикулярном платье. Именно потому, что корпус — оккупационный.
— Что ж, в таком случае я искренне сожалею, что не узнал вас в гражданской одежде.
— Зато судьба подарила вам знакомство и общение с де Ришелье дю Плесси.
— Воистину. А сразу две таких ярких встречи, похоже, в ее планы не входили… И всё же, как говорится: Il vaut mieux se rencontrer à Paris.
— Всё так. «Знакомиться лучше в Париже». После лет, проведенных во Франции, и я люблю эту поговорку. Впрочем, она не универсальна.
Воронцов сделал небольшую паузу в разговоре. Натан же про себя отметил, сколь прост и комфортен для него сей разговор, первый такой после собеседования при приеме на работу, неспешно подробный и tête à tête. Надо же, как быстро, ритмически ловко и точно по оттенкам смыслов граф перевел на русский язык французскую поговорку. Это неслучайно. Сам прекрасно говоривший и писавший на английском и французском, Воронцов главным языком одесских канцелярий сделал русский. Впервые за время существования Хаджибея-Одессы… И про Ришелье, кстати, он тоже напомнил совсем неслучайно. Ведь скоро — долгожданное открытие памятника Дюку посреди Бульвара.
— Но довольно любезностей, — продолжил Воронцов. — Перейдем к делу. Думаю, кроме нас с вами, в Одессе не найдется человека, который бы так часто захаживал в парижскую библиотеку и столь же хорошо знал ее обустройство. С другой стороны, как видите, мы с супругою затеяли переезд в наше новопостроенное жилище. А это хороший повод проинвентаризировать имеющиеся книги и богатые исторические архивы нашей фамилии. Но я, видите ли, слишком занят делами генерал-губернаторской службы. Потому хочу попросить об этом одолжении вас.
Натан представил объем и содержание Воронцовской библиотеки и испытал после этого противоречивые чувства. Безумно интересно всё это увидеть и полистать. Но у него и так много дел…
Почувствовав его колебания, Воронцов поспешил дать дополнительные объяснения:
— Скажу сразу, что дело не срочное. Вы сможете работать как здесь, так и во Дворце на Бульварной. При этом, разумеется, в вашем распоряжении будут наша кухня и лакеи. К тому же на ближайшее время я освобождаю вас от текущей работы в моей канцелярии. Но чтобы вы не подумали, что я хочу систематизировать свою библиотеку на казенный кошт, поясняю главную суть работы. Большую часть своих книг и часть архива я передам новообразованной генерал-губернаторской библиотеке, которая будет в публичном пользовании. Списки книг мы будет формировать вместе.
— Да, Михаил Семенович, я согласен.
— Прекрасно. Но есть еще одно условие.
— Какое же?
— На ближайшее время вы также оставите вашу работу в Австрийском и Французском консульствах.
— Но-о…
— Я понимаю ваши затруднения. Обязательства перед работодателями и возникающее в связи с этим чувство неловкости… Но ежели вы согласны на главное, работу с библиотекой, то дипломатическую часть, переговоры с фон Томом и Шалле, мы берем на себя. Этим займется Павел Яковлевич.
И снова повисла пауза. Ох, непрост генерал-губернатор — эвон как беседу выстроил. Сначала добился согласия, а потом поставил условие, которое трудно не выполнить, чтоб это выглядело приличным. Павел Яковлевич Марини — внебрачный сын всё того же Виктора Кочубея, взятый Воронцовым руководить дипломатическим отделом канцелярии, непосредственный начальник Туманского, Горлиса и еще нескольких человек. То есть вопрос отхода Натана от дел в иноземных учреждениях становился, как бы, вопросом внешнеполитическим. И если Горлис сейчас откажется от предложения Воронцова, то проявит нелояльность к российской короне. А времена нынче не те, что были ДО 1825 го-да [17]. И тут, пожалуй, без общения с жандармами из Третьего отделения не обойдется. Но и безропотно соглашаться со всем этим выглядело как-то не comme il faut [18].