Куафёр из Военного форштата. Одесса-1828
— Поверьте, Горли, я не знаю, я вообразить не могу, в чем его вина.
Надо же, оказывается последний вопрос Натан задал не мысленно, а вслух.
— Госпожа Ранцова, но неужели полиция, Дрымов не предоставили вам совсем никаких объяснений?
— Никаких. Сказали только, что Викентий Ранцов — взрослый человек, к тому же дворянин, могущий сам отвечать за свои поступки. Но он не хочет давать полиции никаких показаний, говоря, что ему не позволяет мужская и дворянская честь… Натаниэль Николаевич, вы же знаете Дрымова лично. Умоляю вас, поезжайте к нему, убедите его. Они должны, они обязаны выпустить моего сына. Ну, посудите сами, не может же он остаться на ночь в ужасной тюремной камере, среди убийц, насильников, клопов и вшей. Или это специально делается, чтобы вырвать из Вики некие признания?
— Ах, что вы такое говорите, Любовь Виссарионовна! Ну, сами подумайте: мыслимое ли дело, чтобы русская полиция занималась столь неблаговидными вещами?!
Натан постарался, чтобы эти не аксиоматические слова звучали поубедительней. И кажется, получилось. Ранцова не стала вновь плакать, к чему была близка. Горлис же думал, как ему сейчас поступать. Можно не сомневаться, что в сложившейся ситуации действия Дрымова имеют прочное обоснование. Поэтому ехать к нему сейчас, вечером, отрывая от семьи — жены, детей, смысла не имело. Афансий всё равно ничего предпринимать не станет, а того гляди, еще и обозлиться. Лучше прибыть завтра утром, перед библиотечной работой. В имеющихся обстоятельствах частный пристав наверняка ждёт визита и будет готов к расспросам.
Вот только как объяснить это всё Ранцовой, как ее утешить, чтобы она отдохнула, выспалась и не воспринимала ситуацию в исключительно трагических тонах.
— Любовь Виссарионовна, я действительно немного знаю Афанасия Сосипатровича. И уверен, что ехать к нему сейчас бессмысленно. А то и во вред — это способно только обозлить его. Но я обещаю, что завтра же с утра буду у него в кабинете. Тогда поговорю обо всем и узнаю, чем могу вам помочь.
— Да, благодарю вас! Но Вики… Что ж, Вики проведет эту ночь в тюрьме?
— Увы… Но завтра же я всё выясню. Это ненадолго, уверяю вас. Я уверен… Я почти уверен в этом!
— Знаете, Натаниэль Николаевич, вот если бы вы… вот если бы вас… Представляете ли вы, что такое — ночевать в тюрьме, среди нечистот и миазмов?
— Представляю, Любовь Виссарионовна, очень хорошо представляю. Я был в одесской тюрьме.
— Долго?
— Долго! Чуть менее недели.
— Да? — недоверчиво воззрилась гостья.
— Да. Там тоже жизнь. К тому же Викентий Сергеевич, в соответствии со своим дворянским званием, будет помещен в нехудшую камеру… Я понимаю всю вашу боль, но иного выхода нет, нужно ждать завтрашнего дня.
* * *Утром Горлис приехал в съезжий дом практически одновременно с Дрымовым. Тот и вправду не удивился, приняв сей приход как должное.
— Афанасий Сосипатрович, что ж такое деется? Лучших моих воспитанников, будущее российской науки, полиция арестовывает да в тюрьме держит.
— Так и знал, что маменька моего подопечного уже нажаловалась. Но спасибо тебе, хоть вчера вечером ко мне не приехал.
— Да уж хотелось! Это ж дело в некоторой степени — наше общее. Ивета Скавроне умерла в моем доме. Мы с тобой вместе дознание начинали, и я не меньше твоего заинтересован в том, чтобы скорей всё прояснить.
— Оно, конечно, так, но… Видишь ли, господин Горлиж, тут обстоятельства меняются, обновляются.
— И что ж случилось?
— Да так, несколько условий совпало. Наш возлюбленный монарх очень, я бы сказал, чтит свою матушку, вдовствующую императрицу Марию Федоровну…
— Но как сие соотносится с арестом студента Ранцова по прозвищу Виконт Викочка?
— А ты, Горлиж, не пыли раньше времени, не пыли. Так вышло, что супруга царя, Александра Федоровна, узнала о смерти и, возможно, убийстве Иветы Скавроне, воспитанницы санкт-петербургского дома из Ведомства учреждений императрицы Марии. И что это означает, ты понимаешь?
— Петербургское благотворительное учреждение… То есть и Мария Федоровна, и Александра Федоровна наверняка туда захаживали в христианские праздники. А Ивета с ее внешностью, притягивающей взгляд, с ее необычным для России именем могла им запомниться.
— Вот именно так всё! Посему мне по инстанции спущен приказ — взять дело под особый контроль. Понимаешь, под особый!
— Так что ж теперь хватать кого ни попадя?
— Неужто ты думаешь, что я стал бы просто так арестовывать с помещением в «холодную» человека дворянского происхождения?
— Не думаю, — честно признался Горлис.
— Вот то-то. Дело серьезное. Пистолет «Жевело» помнишь?
— Как же не помнить. Лежал рядом с мертвой Иветой.
— Мои подчиненные долго с ним ходили. Сперва, ясное дело, по моей, первой части города. — Тут, любезный читатель, надо было слышать, с каким удовольствием Дрымов произносит сии слова «моей первой части города». — Ничего! Никто не признал. Потом по второй части — тоже пусто. И вот дошли до третьей части. Греческого, стало быть, форштата. И там, в лютеранской слободе…
— На какой улице?
— На Колонистской.
— Это то же, что и Немецкая?
— Да, ее еще и Немецкой улицей кличут. Так вот там в одной лавке это самое «Жевело» признали. Именно эту модель — она, оказывается, редкая. В Одессе мало таких было. И не просто признали, а точно сказали, кому ее продали. Студенту Ранцову!
— Откуда ж они его знали?
— Он к ним и раньше захаживал. Покупал другие металлические изделия тонкого производства. Медицинские, что ли…
— Да, всё верно — Ранцов учится на отделении врачебных наук.
— Вот видишь. А ты — пылить…
— Но нужно ли было его задерживать, в тюрьму помещать? Опросили бы — и всё.
— Так и я того хотел! Но Викентий Ранцов отвечать отказался, ссылаясь на дворянский кодекс чести…
Далее Дрымов еще что-то произнес — едва слышно, но, кажется, слова эти были такими: «…будто его после “дела 14 декабря” не отменили».
— Хорошо, Афанасий, я всё понял. Давай так: я сейчас еду поработать в библиотеку генерал-губернаторскую, — последние два слова на Дрымова всегда прекрасно действовали, сейчас тоже — он чуть ли не в струнку выпрямлялся. — А к вечеру вернусь. Ты уж будь любезен дождись меня. Да съездим к Ранцову. Может быть, я его разговорить сумею.
— Отчего ж… Мысль хорошая. Ты ж его, можно сказать, наставником был. Вдруг и сумеешь. Я и сам хотел просить о том же.
* * *В этот день Натан постарался побыстрей отработать да поярче обозначить свое присутствие у Воронцовых, чтобы иметь возможность пораньше сбежать в съезжий дом. Дрымов был благодарен, что Горлис не заставил его долго ждать. Взяв дрожки, поехал с Натаном в недавно построенный тюремный замок. По дороге Афанасий шутил — грубовато, по-свойски: «Ну что, Горлиж, чай, соскучился по моим съемным комнатам». — «О, еще как! Тем более вы новоселье справили, — отвечал Натан. — Да вот беда, забыл Фину предупредить, что могу дома не ночевать. Она ж бывает ревнива. Так что уж извини. Как-нибудь в следующий раз».
Когда выехали на Тюремную площадь, Натан невольно залюбовался замком. Всё же Боффо — хороший архитектор…
Дворянину Ранцову действительно было оказано уважение — он находился в отдельной камере. Полицейские впустили в нее Горлиса и ушли, позвякивая ключами (любимый музыкальный инструмент тюремщиков).
Виконт Викочка стоял под высоко расположенным тюремным окном и читал толстый учебник по медицине, один из тех, что был удачно прихвачен на каникулы. Увидев своего недавнего наставника, он отложил книгу и поприветствовал его со сдержанной доброжелательностью:
— Здравствуйте, Натаниэль Николаевич.
— Добрый вечер, Викентий.
— А что, уж вечереет?
— Да.
— Тут и не разглядишь, — постарался улыбнуться Ранцов.
Натан не мог не отметить, как повзрослел его ученик за это время. Пожалуй, прежнее шутливое прозвище — Виконт Викочка — ему уже не очень шло. Теперь Вики в самый раз. Оба присели, Ранцов — на кровать с жестким матрасом, Горлис — на табурет, прикрученный к полу у стола. Пауза затягивалась. Первым нарушил молчание «хозяин камеры».