Куафёр из Военного форштата. Одесса-1828

— Так же точнехонько. То киргизцам накидаем по темечко. То они — нам. То соль варю. То икру белужью держу за зябры.
— О-о, так и мы в Кизляре ее майстрячим.
— Сказал тоже. Наша лучше будет!
— Нет, наша! Охолонь уж, братка.
Присутствующие доброжелательно взирали на препирательство братьев, давно не видевшихся. И кажется, даже немного завидовали такой интересной, насыщенной событиями жизни.
  
Горлис на общем фоне выглядел самым равнодушным и чувствовал себя бесконечно усталым. Его угнетала выявившаяся бессмысленность большой и долгой работы, проделанной им. Но нужно было брать себя в руки и продолжать руководить идущим процессом.
— Ипполит Михайлович, будьте любезны зачитайте вариант завещания, имеющийся у вас.
Только тут братья расцепились. При этом на лице Пархомия Михайловича проявилось вдруг тревожное выражение. Радость встречи с единоутробным — это одно. А завещание, возможно, урезающее твою долю, — совсем другое.
Когда второй Выжигин читал третье завещание, стало очевидным, что оно почти полностью совпадает с предыдущим, вплоть до картины «Цветочки», достающейся девице Серафине Фальяцци. Отличие было лишь одно: в роли главного выгодополучателя оказывался не Пархомий, а Ипполит Выжигин, причем с такой же формулировкой, в которой сменена была только география — «за храброе продвижение русского купечества на неспокойных землях Астраханской губернии».
Натан, первый пот которого уже высох, вспотел повторно и столь же обильно. Merde, он же позволил оглашать третье завещание, не посмотрев его дату. А вдруг оно составлено ранее второго и тогда силы не имеет. Руками, уже слегка дрожащими, Горлис взял лист с завещанием…
Ну что вам сказать, господа. Третье завещание было составлено не раньше второго. Однако и не позже. А в один с ним день! Причем в том же месте — городе Вознесенске и с двумя теми же свидетелями. Это было странно, скандально, необъяснимо!
Натан сказал об этом присутствующим и закрыл встречу. После чего отправился в банк, сдать завещания, и следом — к Дрымову.
  
Глава 10
 
Афанасий Сосипатрович был в своем кабинете в большом съезжем доме на пересечении Преображенской и Полицейской улиц. Выслушав взволнованный рассказ Горлиса, он сочувственно покачал головой:
— Да, господин Горлиж, гляжу, тебе сильно повезло с этой историей. Еще два домашних завещания и оба — в один день, с одними и теми же свидетелями?!
— Именно так.
— Как же это быть может? Загадка… Пока что вариантов два вижу. Либо эти братья Выжигины — аферисты, что-то перепутавшие. Либо наш глубокоуважаемый одесский негоциант Никанор Абросимов решил подшутить над тобой и твоею Финой.
— Сам об этом думаю. А пожалуй, что даже и не пошутить, но отомстить.
— И то верно. Храни нас, Господи, от мыслей мстительных, — сказал Дрымов и перекрестился на образа Святых Апостолов Иасона и Сосипатра.
Их тощие лица с бородами, сухие руки и босые ноги едва проглядывали сквозь многие слои серебряного оклада, наросшего на икону за последние годы.
— Афанасий, теперь надо бы выяснить, что там за люди — из Вознесенска, двое свидетелей, подписывавших второе и третье завещания.
— Надо бы. Покажи-ка бумаги.
— Смеешься что ли? Все три завещания лежат в отделении Коммерческого Банка.
— Ну да, да, конечно. Видишь ли, Горлиж, тут теперь такое дело… — Дрымов замялся. — У нас же нынче есть Корпус жандармов, руководимый Третьим отделением собственной, я бы сказал, Его Императорского Величества канцелярии.
— А разве такие вопросы входят в его круг?
— Входят! — ответил Дрымов отчасти с раздражением. — В круг интересов Третьего отделения входит всё, во что оно само захочет войти. Что касается надзора за правильным исполнением завещаний, то это прямо вписано в их устав жандармский. А в таких сомнительных историях, как твоя, это прямо вменяется им в обязанность.
— Получается, ты этим делом заниматься не будешь?
— Не буду. Доложу по инстанции — и всё. Говори по этому делу с жандармским штаб-офицером по южным губерниям капитаном Лабазновым-Шервудом и поручиком Беусом. Они в этом же здании располагаются. Когда в Одессе находятся.
— Как их отчества, напомни?
— Харитон Васильевич и Борис Евсеевич.
— Спасибо, — поблагодарил Натан. — Признаться, пока бог миловал от тесного общения с ними.
— Не серчай, Горлиж. Мне они тоже, я бы сказал, не в радость. Но работать можно. Однако надо быть аккуратным.
— Понятно. Так я пойду к ним.
— Сейчас? Бессмысленно.
— Отчего ж?
— Так война с турком! Забыл, что ли? — туманно ответил пристав.
— Так что, жандармы еще и воевать будут?
— Будут не будут… Но на фронт поедут.
— Зачем?
— Так у них и с воинской полицией дела не разграничены. Думаешь, только наша полиция ими недовольна? У военной полиции всё ровно то же.
— Это ты про начальника контрразведки 2-й армии Степана Достанича?
— И про него тоже. Третьего дня с ним общался…
Ситуация с созданным недавно жандармским управлением оказывалась всё интереснее. Горлис понял, насколько недооценивал его появление.
Раньше имелись жандармские дивизионы в столицах и жандармские команды в важнейших городах. Но роль их была не велика. Скажем, в Одессе жандармы входили в состав инвалидной команды, отвечающей за общее поддержание порядка. Но после 14 декабря [46] всё изменилось. Был организован всероссийский Корпус жандармов, шефом которого стал генерал Бенкендорф, а для его бесперебойного функционирования создано Третье отделение Императорской канцелярии. И оно, оказывается, занималось теперь всем.
Впрочем, ответ Дрымова, почему бессмысленно идти к жандармам прямо сейчас, оставался всё еще не проясненным. Понимая это, Афанасий продолжил речь:
— Скажу по секрету, — понизил он голос, — послезавтра в Одессе ожидается прибытие Императора с семьей. А с ним, конечно же, и Бенкендорфа Александра Христофоровича. Так что в ближайшее время твоими завещаниями вообще никто заниматься не будет.
* * *
Произошедшее стало сильным ударом по Горлису и его репутации в Одессе, хотя он, в сущности, ни в чем виноват не был. Натан зримо увидел, что настроение городской толпы переменчиво, как границы одесского порто-франко. Еще вчера о нем говорили с уважением, одобряли выбор Абросимова в душеприказчики, хвалили за мужество во время полутайного рейса парохода «Одесса».
Но вот странная история с двумя завещаниями, выписанными в один день. Но не им! Да еще временная невозможность заняться прояснением этих обстоятельств. И не по его вине! А о нем уж начали говорить с насмешкой и даже злорадством. Эка, мол, хотел получить по-легкому три тыщи целковых, ну и заработал по носу от каких-то веселых хлопцев с Каспия. В сих интонации чувствовалось, через кого шли такие рассказы. Конечно же, от абросимовской прислуги. Братья Выжигины, любой из них с его вариантом завещания, были им втрое милее, чем Горлис. То есть ровно настолько же, насколько три тысячи рублей больше, чем одна тысяча.
Несправедливым было и то, что история с пароходом, тушение пожара на нем задним числом и в связи с Горлисом теперь изображались исключительно анекдотически. Хотел, де, на дармовщинку в Херсон съездить, да еще — по рассказам — едва ли не взял на себя управление кораблем, так довел его до пожара, едва не загубил ценное судно, обшитое медью, и всю команду, включая себя…
  
Но Натану ничего не оставалось, как просто ждать, когда можно будет продолжить занятие этим делом. Зато он стал чаще ходить в Театр, чему Фина обрадовалась. Она всегда спрашивала мнение о постановке в целом и ее выступлении в особенности. Не обижалась, ежели Натан мягко, с любовью, давал ей подсказки, касающиеся роли. Ну а любимой шуткой, от повторения не становящейся менее смешною, стала такая. Фина сначала исключительно дома, а после и в иных местах говорила что-то вроде: «Милый, пожалуй, здесь!» — «Что здесь?» — регулярно попадал в ловушку Натан. «Здесь мы с тобой повесим картину, наследованную девицей Серафиной Фальяцци, “Цветочки, растущие в Городском казенном саду города Одессы”!» И смех и грех, право же.