Охота за тенью

Ключ поворачивается в замке, и полицейский, которого я прежде не видел, молча ставит на письменный стол поднос: кружка кофе, ломтик белого хлеба для тостов, сверху сыр и кусочек красной паприки. Лежу отвернувшись, пусть не думают, что меня запросто можно купить за бутерброд с сыром. Но, произнося про себя словосочетание «бутерброд с сыром», я уже чувствую, с какой силой голод буравит мой желудок, спрыгиваю с койки, заглатываю бутерброд и выхлебываю кофе. Немного погодя проваливаюсь в сон. Просыпаюсь я оттого, что рядом с койкой стоит полицейский и трясет меня за плечо.
  
— Так что мы вас больше не задерживаем, но вы должны явиться на допрос завтра ровно в четырнадцать ноль-ноль в Главное ведомство. Если вы не появитесь, вас арестуют. Вот, можете ознакомиться. — Он протягивает мне лист бумаги.
Иду за ним по белому коридору и выхожу через дверь, у которой снаружи нет ручки — дверь закрывается за моей спиной сама. Снег светится в темноте.
Подзываю такси. Бывает, если я вынужден сосредоточиться на какой-то мысли или проблеме, на меня наваливается сумасшедшая усталость. Мозг словно переполнен и постепенно начинает застывать, как цемент. Когда на меня такое находит, необходимо закрыть глаза, и тогда меня утягивает в некое подобие сна, в состояние транса, в котором я подсознательно продолжаю переживать то, что занимало мой мозг за несколько мгновений до этого. Понемногу усталость исчезает, спустя какое-то время возвращается сознание, и мысли, возникшие за время, проведенное в трансе, будто покачиваются передо мной в воздухе, так что я могу срывать их одну за другой.
Выйдя из машины, обхожу дом и ищу следы Йохана, но они давно исчезли. Зато я замечаю контуры других следов, которые ведут к главному входу, замечаю, что в прихожей непривычно пахнет кожей. Но на этот раз все лежит на своих местах.
Через несколько минут слышу шаги по лестнице, и передо мной возникает Йохан.
— Предлагаю немедленно отправиться в Берлин, — говорю я первым делом. — Эго наша единственная зацепка. Камера и деньги у тебя?
Он кивает:
— И машина тещи. Теперь мы уже никак не вернём её к Рождеству.
16
Кругом белым-бело. Холод пробирается сквозь одежду и заключает тело в объятия. Дом, в котором живет Лиза Майер, стоит на тихой улочке под прямым углом к Курфюрстендамм. Наша попытка позвонить в домофон заканчивается тем, что открывается окно на третьем этаже, и бледное лицо выглядывает на улицу. Это единственное, чего нам удается добиться. Однако в этот момент нам везет: к подъезду семенящими шагами подходит пожилая женщина, вставляет ключ в замок, и мы вместе с ней оказываемся внутри. Спешим на четвертый этаж, стучим в дверь с табличкой «Л. Майер», но безрезультатно. Йохан извлекает из кармана швейцарский нож, выдвигает нужное лезвие, вставляет его в замок и поворачивает его там из стороны в сторону, как будто это самое обычное дело. У меня, в отличие от Йохана, немного дрожат руки. Наконец раздается щелчок, он нажимает на ручку и открывает дверь. Мы входим в квартиру, переступив через груду почты — рекламные буклеты, газеты, письма и два последних номера «Берлинер моргенпост». Над вешалкой висит вырезанное из газетной передовицы фото в рамке: три уже немолодые женщины плечом к плечу. Подпись под снимком поясняет, что посередине — член Европарламента Лиза Майер.
Я заглядываю в узкую, отделанную кафелем ванную с туалетом и душевой кабиной, прохожу дальше в гостиную, показываю на дверь в другую комнату. Это кабинет. Кожаный диван с потускневшей обивкой, перед диваном оранжевый ковер с длинным ворсом, а на стене телевизор хорошей датской фирмы с плоским экраном. Под прямым углом к окну, выходящему во двор, возвышается письменный стол из красного дерева. В глубине стола оборудован мини-бар. Достаю бутылку «зубровки», с трудом преодолевая соблазн отвернуть крышку и ощутить, как напиток вливается в горло, как алкоголь огнем бежит по жилам, заполняя пустоты в моем восприятии действительности.
Йохан с камерой в руке медленно обходит комнату, задерживается рядом с покрашенной в белый цвет полкой, плотно заставленной книгами. Вдруг он резко оборачивается и выбегает в коридор.
— Я слышал шаги, точно, — доносится оттуда его голос. Потом наступает тишина.
На письменном столе вижу фотографию в рамке: сорокапятилетний Кристиан Хольк, похоже, только что назначенный председателем правления «Рейнбоу медикалс». На нем костюм того же темно-синего оттенка, что и чернила, которыми написано название компании под ее логотипом в виде радуги. Одной рукой он обнимает молодую блондинку. Узнаю Лизу Майер.
Я обхожу квартиру. В спальне на кровати разбросано белье. Видимо, она собиралась впопыхах. Вытягиваю ящики комода — ничего интересного, просовываю руку за первый ряд книг — тоже ничего, открываю холодильник, набитый овощами, колбасой, сыром, молоком, маслом. На кухонном столе стоит стального цвета кофеварка итальянского производства. Пахнет гнилью, и мне даже не надо открывать мусорный бачок, чтобы убедиться, что она не вынесла мусор.
— Боюсь, соседи могли нас услышать и позвонить в полицию, — произносит за моей спиной Йохан.
Я делаю ему знак закругляться, выхожу на лестничную площадку, торопливо спускаюсь и застываю на пороге распахнутой двери на улицу. Провожаю взглядом снежинку, и еще одну, и еще, и вот уже Йохан наконец внизу, я поворачиваюсь к нему и спрашиваю:
— Где ты застрял?
Он не отвечает. Слой льда припорошило снегом, и тротуар превратился в каток. Появляется Йохан, и мы, держась друг за друга, чтобы не упасть, выходим на Курфюрстендамм — в мир сверкающих снежных оленей, Санта-Клаусов и запутавшихся в кронах деревьев гирлянд. Мы идем по аллее молча, не оборачиваясь, минуем вход на большую рождественскую ярмарку, где немногим ранее этим же вечером пили глинтвейн и слушали немецкие рождественские шлягеры. Наискосок от ярмарки — универмаг Ка-Де-Ве, где много лет назад в отделе деликатесов я ел устрицы в компании красивой девушки, которая год спустя родила мне сына Нора. Недавно я увидел фотографию Нора на первой полосе журнала и тут же купил этот номер. Прочитал, что Нору двадцать пять лет, он актер, живет в Нью-Йорке и только что получил главную роль в телевизионном сериале, который будет идти и в Дании. Темные, зачесанные назад волосы, плоский лоб, густые брови, ярко-синие глаза, аккуратно прижатые к черепу уши, нос немного великоват (в точности как у меня), черная щетина на лице. Я вырвал статью, регулярно перечитываю ее и удивляюсь. Мое удивление словно комната, в которую проникает свет, но она шире и длиннее, чем взгляд способен охватить здесь и сейчас, — в тени углов поджидают новости, которые мне предстоит узнать, будущие страхи, мгновения еще не пережитого большого счастья, печаль, отчаяние, неведение, тоска. И это только одна из сотен таких комнат.
Машина стоит на обочине, там, где мы ее и оставили. Вытаскивая бланк с предупреждением из-за щетки стеклоочистителя, я мысленно благодарю гуманную немецкую автоинспекцию за проявленное в отношении нас милосердие. Мы садимся в машину и какое-то время не трогаемся с места: каждый ждет, что другой примет решение. С какой стати именно я должен все решать?
— Нужно найти гостиницу, — предлагает наконец Йохан.
Я поворачиваю ключ зажигания, включаю поворотник и вливаюсь в поток транспорта. Мы неспешно катимся по берлинскому миру грез, как-то незаметно пересекаем город и едем уже по улице Карла Маркса.
— Как тебе вот эта? — Йохан указывает на здание с облупившейся краской.
  
«Отель Карла Маркса» — сообщает неоновая вывеска.
— Добро пожаловать в Нойкёльн, господа. Вам один номер или два? — спрашивает девушка за стойкой, мы получаем номер и, сидя на своих кроватях, дожидаемся заказанного ужина. Раздается стук в дверь, и мальчик в черных тренировочных брюках приносит поднос: каждому по четыре пухлых колбаски, хлебцы и соус карри в пластиковом контейнере. Это все, на что способна кухня захолустного «Отеля Карла Маркса», расположенного в районе, который едва ли перестраивали со времен ГДР.