Охота за тенью

  
Якоб Ведельсбю
 
Охота за тенью
 
 
Позади меня, за сверкающей синевой вод, был другой берег и хозяева этого края, люди с будущим, заменившим им лица.
 
Тумас Транстрёмер
 
1
Они и понятия обо мне не имеют, эти две блондинки за моим столиком в баре «Карусель». Они не слушают, что я им говорю, пьют стопка за стопкой водку и треплются о всякой всячине, шлют эсэмэски и по очереди выходят на улицу выкурить тонкую сигарету и поболтать по мобильному, не переставая при этом общаться жестами через стекло. Я рассказываю о тех временах, когда объездил весь мир со своим документальным фильмом о свободе слова по ту сторону «железного занавеса», в первую очередь в Польше. Нет, они никогда не слыхали о таком фильме и едва не падают со стула, когда до них доходит, что речь о середине восьмидесятых. Их и на свете еще не было, восклицают они почти одновременно, и на небесную лазурь их взглядов набегает облачко сомнения — ведь из моего рассказа следует, что мне уже, по всей видимости, немало лет, может быть, за сорок, а я — подумать только! — сижу тут с ними, флиртую, водку заказываю — какая гадость!
  
Впрочем, одна из них проявляет сочувствие и с плохо скрываемой снисходительностью интересуется, снял ли я еще какие-нибудь фильмы.
— Порядочное количество, — лгу я.
Не потому, что испытываю неловкость, работая на заштатном телеканале, который за деньги спонсоров наводняет дневной эфир нескончаемыми программами о путешествиях, а вечерний — никому не интересными ток-шоу и показывает порно после полуночи. Мой канал держится на плаву, продавая эфирное время фирмам, занимающимся грузоперевозками, сетевым магазинам, торгующим кожей, сомнительным ресторанам и мотосалону, который крышуют рокеры. Я режиссирую и снимаю рекламные ролики, сшибая на них по нескольку тысяч. Вот чем я занимаюсь, девочки, это мой хлеб. Я мог бы рассказать им все, но к чему впустую сотрясать воздух, ведь им, конечно, наплевать. Хотя, по правде говоря, мне стыдно, что так и не удалось найти деньги ни на один из фильмов, с проектами которых я носился последние тридцать лет. Девочки, не давайте времени завладеть вами, вот что я хочу вам сказать, да-да, мы в курсе, всё в тему, пробурчат они с отсутствующим видом, продолжая строчить эсэмэски. Но когда-нибудь и им предстоит узнать, сколь быстротечно время. Я, запыхавшись, силюсь настичь его, тогда как молодые, пугающе энергичные документалисты растут как грибы, роясь в грязном белье знаменитостей и снимая злободневные материалы о политике, войне и общественных деятелях. Я же продолжаю носиться со своими старыми идеями
Звонит мой мобильный. Девушки таращатся на него. Ему уже больше трех лет, для них это прошлый век.
— Да, я вас слушаю, — говорю я.
— Петер Беллман?
Голос женский.
— Да.
— Это Пернилла. Я звоню сказать, что Янус умер. Мне нужно передать вам кое-что от него.
Единственного известного мне Януса зовут Янус Эвальд, и ему недавно исполнилось пятьдесят. Я прочел заметку о юбилее в газете и вспомнил, как однажды летом, когда я сидел совсем на мели, он нашел мне временную подработку.
— Но… вы же не имеете в виду Януса Эвальда? — бормочу я.
— Да, я говорю о нем. Это мой отец.
— Но ведь он жив.
— Он скончался вчера в Королевской больнице от рака печени.
Мне мешает шум в баре, но больше всего смешки девиц за моим столом.
— Где вы находитесь? — спрашивает она.
Я объясняю.
— Тут десять минут на велосипеде, я приеду!
— Хорошо, Пернилла Эвальд, — соглашаюсь я.
Сначала я высматриваю ее в окно, потом встаю и выхожу на улицу. Вскоре она останавливается рядом, спрыгивает с велосипеда и протягивает мне блокнот формата А6. На вид ей около двадцати, светловолосая, высокая и стройная.
— Для него было важно, чтобы я отдала это вам.
Слова превращаются в иней, тающий в мерцающем свете уличного фонаря. Я провожу пальцами по плотно исписанным страницам:
— Что в нем?
— Не знаю и не хотела бы знать. Он запретил мне читать. — Она отводит взгляд. — Отец был уверен, что кто-то приложил руку к его болезни.
— Не может быть! Разве это возможно?
— Так он сказал — «приложил руку». Мне пора ехать, нужно заниматься похоронами.
Ее голос дрожит.
— Могу я чем-нибудь вам помочь?
Я кладу руку ей на плечо, и тут она говорит:
— Временами на него накатывала паника. Хотя большую часть времени он спал, а под конец погрузился глубоко в себя, туда, где только жизнь и смерть.
Прижимаю ее к себе и обнимаю за плечи.
— Да, забыла сказать. — Она высвобождается из моих рук. — Он предупредил, что оставил что-то для вас в своем кабинете. Завтра я занята, но, может, вы могли бы заглянуть послезавтра ближе к вечеру?
Она садится на велосипед и трогается с места.
— Адрес прежний — Фредериксберг-аллее? — кричу я вслед.
Она уже отъехала на несколько метров, и ее негромкое «да» скользит во мраке и залетает в мое правое ухо. Оно все еще там, когда я снова сажусь за столик, подношу бокал с пивом к губам и осушаю его.
Девушки с любопытством рассматривают меня, словно ждут отчета о моей беседе с молодой особой, и я вдруг понимаю, что они мне больше не интересны.
— Меня удивляет, что в гимназии нам совсем не преподают документальное кино, — говорит наконец одна из них, отхлебывает водки и забрасывает в рот горсть орешков.
— Кажется, в следующем году будем проходить тему СМИ, — замечает ее подруга. — У тебя есть фамилия, Петер? — спрашивает она тут же, параллельно отвечая на эсэмэску, которая приходит под мелодию We Are the World.
— Беллман, — отвечаю я и встаю.
— «Беллман» моя бабушка курит, — прыскает она.
Да, не умею я определять возраст. Я-то считал, им за двадцать, но, в конце концов, какая разница. Мне нужно в город, хотя нет, мне нужно домой, решаю я по пути к велосипеду. Машу девушкам в окно бара. Они меня не видят.
Наверное, я просто решил, что они одного возраста с моими сыновьями — Тао и Нором. И уже готов был рассказать о них этим девушкам. Сказал бы, что у моих мальчиков свой путь в жизни, мы не докучаем друг другу визитами. Ведь главное — оказаться рядом, когда это действительно необходимо.
Раньше я верил, что окажусь нужен сыновьям, что они позвонят или напишут, но от них ничего не было слышно, и я сделал вывод, что мальчики прекрасно справляются без меня, и продолжал жить своей жизнью, а дни и годы шли своим чередом. Течение жизни лишено логики: ты не общаешься с самыми важными для тебя людьми, а вместо этого заводишь знакомства с другими, отводя им роль, не соответствующую их истинной значимости. Адрес Тао у меня всегда с собой. Листок уже порядком истрепался. Тао с семьей живет в Париже. Стал врачом. Я горжусь им. Нор стал актером. Живет в Нью-Йорке. Им я тоже горжусь. И слежу за его жизнью в интернете. Иногда я начинаю забывать, как они выглядели в детстве, потому что у меня нет их фотографий, ни одной: все карточки забрали с собой их матери. Иногда меня посещает страшная до содрогания мысль: что, если я просто вообразил себя отцом двух красивых, умных мужчин?
Но потом мне вспоминается, как много лет назад я проводил с сыновьями летние каникулы. Две недели мы были вместе на Борнхольме, Тао тогда, должно быть, исполнилось восемь, а Нору — пять. Мы жили рядом с Дуоддестранд, и я покупал им все эти булочки с шоколадной пастой, мороженое, хот-доги, бифбургеры, картошку фри и чипсы; они ели все то, что дома им не разрешали есть матери, помешанные на экологически чистых продуктах и обожавшие овощи и тофу. Это было непедагогично с моей стороны, но наша поездка наверняка осталась у мальчиков в памяти навсегда.
  
2
Блокнот Януса перехвачен широкой резинкой. «Петеру Беллману, лично» — написано вверху первой страницы. Я ложусь на кровать и начинаю читать.