О Тех, Кто Всегда Рядом! (СИ)

Но Хине-Тепу мне все быстро объясняет.
Оказывается, Анку путешествуют между городами без всяких подорожных. Черные одежды, маска, вороной конь, маска — все это так точно удостоверяет личность кровососа, что ничего иного не требуется. А если с нами будет еще и Туату — то любой путь станет приятной прогулкой.
— Туату вместе с человеком не выглядит как Туату и поэтому у стражи появляются вопросы, — добавляет Хине. — Но теперь для любых Анку — вы — мое сопровождение, а для любой стражи ваши черные одежды — надежная рекомендация моей значимости. Никто из тех, кто занят проверкой путников в этом мире, не спросит нас о наших целях.
  
И я задумываюсь о том, почему мы с Хине не сделали ничего подобного раньше? Сколько бы трудностей избежали! Должно быть, не было большой необходимости с точки зрения остроухой? Совсем она меня запутала.
— Самое главное, Иштван, — я тоже решаю поучить самого неопытного из нас, — держись так, словно вокруг тебя не люди, а презренные муравьи, вши и тля. И ни один из них, включая любых королей, принцесс, мэров и князей не стоит и ногтя с твоего пальца. Есть лишь одна персона, к чьему мнению ты должен прислушиваться и чьи повеления исполняешь беспрекословно — Хине-Тепу, твоя хозяйка. Мы не знаем языка Анку, но учить его поздно и Хине говорит, что бесполезно — наши глотки не приспособлены к произнесению подобных звуков, поэтому просто молчим или говорим отрывистыми фразами на нашем языке. «Встать», «молчать», «издохнуть» — и никаких длинных фраз!
— Понять твоя, — важно кивает Иштван и сразу заливисто хохочет.
Никогда не видел смеющихся Анку — зрелище настолько непривычное, что хочется закрыть глаза и потрясти головой, чтобы согнать морок, чтобы избавиться от воплотившегося ночного кошмара. Но Иштван быстро успокаивается и вот уже передо мной стоит насквозь реальный кровосос!
— А если кто-то из людей обратится с вопросом — просто помани его за собой указательным пальцем, — даю еще один ценный совет. — И если он после этого захочет что-то знать — я съем твои сапоги!
— И вот еще что, — вспоминает остроухая, — не разговаривайте между собой, если вас кто-то видит. Ни шепотом, ни вполголоса, никак. Это важно. Когда мы все сделаем — поговорите.
Вид у Иштвана слегка ошалевший от обилия требований и условностей, но он упрямо кивает на каждое новое поучение.
Напоследок Хине мажет наши плащи и колеты своей слюной. Я примерно догадываюсь, зачем это нужно, но спросить не решаюсь. А Иштван вообще, кажется, язык проглотил от удивления.
— Выпейте вот это, — Хине протягивает мне прозрачную склянку. — Успокоительное. Если вдруг станет страшно — это средство не позволит вам совершить глупость.
Мы оба поочередно прикладываемся к горлышку. Горькая противная дрянь. Какой-то травяной настой.
Перед тем как забраться в седло, я обнимаю Иштвана и бормочу скомкано:
— Прощай, брат. Это я на всякий случай — если вдруг нас поймают. Поэтому — прощай!
— И ты прощай, Одон. — Иштван сжимает мой локоть. — Ты, конечно, зазнайка и засранец, но мне все равно было приятно иметь с тобой дело.
Мне совсем не интересно его обо мне мнение, я хмыкаю и забираюсь в седло. Пора.
Подъезжаем к воротам, стоящим на дороге в Петар от нового речного порта, и навстречу нам выкатывается разряженный в пух и прах кортеж какого-то городского вельможи. Очень похожий на ту охотничью процессию короля, что встретилась мне у въезда в Вайтру. Распугивая горожан и крестьян, эти веселые благородные мужи хохочут в две дюжины луженых глоток, размахивают плетями и ругаются такими словами, что у любого священника должен бы был произойти сердечный удар. Но к своему удивлению, я замечаю пару коричневых хитонов среди этой беснующейся банды — священникам, похоже, нравится быть в рядах великосветских распутников, среди которых я замечаю и дам. Щечки красоток румяны, ручки изящны, а шляпки похожи на… ни на что они не похожи — настолько невозможны их формы.
То ли очередные охотники, то ли какой-то выезд в загородный дворец — не понять, но настроение у них приподнятое, это заметно.
Впрочем, радуются они все ровно до тех пор, пока передние ряды всадников не оказываются неподалеку от нас и их глаза не натыкаются на наши черные фигуры.
Кортеж на мгновение замирает, успокаивается, слышится легкий шепот-шелест в их рядах:
— Эти, Эти, Эти…
И я даже различаю редкие уточнения:
— Эти с Самой!
Кавалькада поворачивает влево, съезжает с дороги и, огибая нас, выезжает вновь на дорогу. Каждый из господ дворян спешит обнажить голову и склонится в изящном поклоне, не вылезая, впрочем, из седла, перед Хине-Тепу. И я вдруг соображаю, что наши нобили прекрасно понимают, что за фигура сидит в седле перед ними. Нас они игнорируют, словно за спиной Хине-Тепу нет никаких Анку. Значит, разделение кровососов на Анку и Туату, которое я считал своей личной тайной, таковой не является и дворянству все известно? Открытие неожиданно, но я не понимаю, какие из него следуют выводы. Нужно будет узнать точнее.
Постепенно поднятая сотней копыт пыль сдувается ветром в сторону, испуганные крестьяне поднимаются с колен, возобновляется проезд через ворота прибывающих телег.
Хине-Тепу направляет своего конька вдоль выстроившейся линии повозок, и никто не показывает желания отправить ее в конец очереди — ведь следом за загадочной дамой едут два всамделишных Анку, молчаливых и грозных.
Мой взгляд скользит по напряженным лицам крестьян, приказчиков, горожан, и вдруг выхватывает из череды носов, глаз, подбородков знакомые черты. Узнавание длится недолго — это Симон! Тот самый изменник-предатель, мой бывший приказчик, что посмел меня ограбить!
Тяну повод, останавливая Храбреца, молча склоняюсь с седла к настороженному лицу мерзавца, заглядываю ему в самые зрачки.
Ему страшно! Моему бывшему приказчику так страшно, будто сама Смерть обратила на него свой взор. Его трясет, у него мелко дрожит челюсть и слышно легкое клацанье зубов. Стоящие вокруг Симона люди, мне кажется, это его подручные — у них всех на куртках шевроны Корнелия, шарахаются в стороны, будто от прокаженного.
А я выпрямляюсь в седле и маню Симона за собой указательным пальцем. Точно так, как это делают настоящие Анку. Его штаны враз намокают, он шлепается на колени и начинает причитать, заикаясь и повторяясь:
— Ну как же, как же, как же, га-га-га-господин? Доку-ку-мен-н-ты в порядке, в порядке! У меня есть, все есть!
По его щекам катятся слезы, он часто моргает, он шарит обеими руками по груди, где обычно в кожаных трубках на шнурках носятся подорожные.
Мне делается весело, я опять наклоняюсь к ползающему в пыли Симону, он замирает, и я выдыхаю ему в лицо:
— Ошибся. Живи.
Поддаю пятками под бока Храбрецу и он уносит меня вперед — к уехавшим Хине и Иштвану.
Моя маленькая месть почти состоялась, осталось лишь забрать присвоенные им деньги. Теперь в нашем мире будет одной легендой больше. Новая расскажет всем, что и Анку могут ошибаться в своем выборе.
Анку на воротах даже не шевелятся, а стража смущенно отступает с нашего пути. Знал бы раньше, что для безопасного и бесхлопотного путешествия по королевству и за его пределами нужен лишь черный костюм с маской да вороной конь — давно бы обзавелся всем необходимым!
Город сквозь прорезь маски выглядит и слышится совершенно иначе. Улицы замирают, движение на них почти полностью прекращается, головы горожан поворачиваются вслед за нашим перемещением. Даже запахи, кажется мне, отступают куда-то в подворотни, за высокие заборы во дворы. Но за спиной — я еду последним — снова слышен привычный базарный гомон, скрип колес, и еще что-то неразличимое, но насыщенное.
  
Улица вьется причудливой змеей и с каждым шагом по ней мне становится все тревожнее: одно дело проехать мимо глупых несамостоятельных Анку возле городских ворот и совсем другое лезть в пасть владычице этих мест Морриг.
Перед замком Хине выезжает вперед, а мы с Иштваном пристраиваемся у нее за спиной парой молчаливых истуканов.